***
Боль всегда была ее спутником: физическая, эмоциональная, боль от воспоминаний. То, что она чувствует сейчас, намного легче. Крюки, впивающиеся, обвивающие кости, не мешали мечтать, хотя поначалу Бэла думала, что еще чуть-чуть, и она попросту умрет от боли. Сейчас мучения лишь приносили забытье – иногда нежданная передышка оборачивалась отдыхом, а иногда - как сейчас – еще большей болью незаживающих эмоциональных ран. Ей снилось, что она опять девочка.
Приказ, еще приказ. Сиди тихо, ты же не хочешь чувствовать лишний раз на себе его руки, бьющие по щеке, дергающие за волосы? Нет – тогда сиди. Скрип половиц под ботинками, и ты боишься поднять голову, смотришь в пол, на яркие узоры ковра. Спрашиваешь себя, утопая в ужасе, почему не борешься. Вспоминаешь про плакат «Бэтмена» на стене, на том месте, где раньше была большая фотография Эйфелевой башни. Помощь обязательно придет, если верить, думает она.
Еще скрип, на этот раз двери, и с окна сразу же начинает дуть. В этом проклятом доме скрипело и плакало все: старые викторианские лестницы, прогнившие половицы, растерянно хлопающие ставни, вечно ноющая мать, неделями не выходящая из своей комнаты. Старые слуги, испуганно жмущиеся по стенам и запуганные отцом, боялись даже говорить. Эбби украдкой смахнула слезы и, выпятив губу, попыталась высушить дыханием ресницы. Вроде, нормально – она боялась встать с дивана, где ей приказали сидеть, и посмотреть на себя. Вместо этого она посмотрела на свои руки, безвольно сложенные на коленях, на ногти – ей вспомнилось, как все началось.
Подруга накрасила ей ногти красным лаком - было очень красиво, Эбби весь день ходила и любовалась на необычно взросло выглядевшие руки. Вечером, в одном из коридоров, идя к зачем-то вызвавшему директору, она налетела на отца. Он оглядел ее с ног до головы, задержавшись на руках. В этот момент она осознала, что сейчас произойдет катастрофа. Они пошли к директору, но отец оставил ее за дверьми, не разрешив войти.
- Будешь учиться дома, - презрительно бросил он, через несколько минут выйдя оттуда.
В ту секунду она почувствовала, что сердце пропустило удар, и в голове была единственная мысль: «Почему?». Но такого вопроса нельзя было задать – еще с рождения она знала, что это запрещено. Беспрекословное подчинение его приказам, следование его правилам – все это не обсуждалось, даже мать не имела права спорить.
В ночь их прибытия домой отец вызвал ее к себе. Ей совсем не хотелось идти туда, долгая дорога умотала. Хотелось лечь в кровать и не думать о том, что будет дальше с учебой, с подругами. Перед дверью она задержалась на секунду и только собралась постучать, как из кабинета донеслось: «Входи». Ей потребовалась еще секунда, чтобы унять дрожь, и она вошла.
Отец сидел на диване, а не за столом, как обычно.
- Подойди ближе.
Эбби ненавидела такие моменты – хоть она и стояла, развалившийся на диване отец словно нависал над ней и приводил в ужас.
- Думаю, ты поняла, почему я забрал тебя из школы, - сказал он, внимательно смотря на нее.
Он был красивым мужчиной – импозантный, всегда элегантный. Кабинет был ему подстать. Но за внешним лоском стенных покрытий скрывались прогнившие стены, от которых долгой зимой шел противный запах гниющего дерева. Вся красота дома была показная.
Отец в ожидании ответа барабанил пальцами по столу.
Ей было абсолютно непонятно его поведение, но Эбби, чтобы не злить отца, утвердительно кивнула. Он резко встал и со всего размаху ударил ее по щеке.
- Дура! – зашипел он, наклоняясь к ней, упавшей на колени после удара, - думаешь, я не знаю, что вы там делаете с подружками? Теперь еще и красишь ногти, как шлюха! Я преподам тебе урок, раз ты напрашиваешься.
Он резко намотал на руку ее волосы и дернул назад. Она закричала и попыталась оттолкнуть его ногой, но отец, отпустив волосы и крепко зажав ее руки над головой, рванул вырез платья. Эбби взбрыкнула, целясь ему между ног, но последовал еще один удар по щеке. Ее голова запрокинулась, и она обмякла в его руках, но не потеряла сознание. Как в трансе она смотрела на отца, разводящего ее ноги в стороны и расстегивающего ширинку. Все в ее голове кричало: «Прекрати!!!», но голос и тело не слушалось.
Очнулась она уже под утро в кабинете. Отца не было, было очень холодно и дико болело истерзанное тело. Соединяя руками ворот разорванного платья, она добралась до своей комнаты. Почти день пролежав в кровати, ночью она заперла дверь на замок, но отец больше не приходил. Не появился он и неделю спустя, хотя она ждала его и замирала при каждом скрипе половиц, уверенная, что именно сегодня он придет, решив, что того урока было мало. Через месяц Эбби почти расслабилась – отец две недели как был за границей. Она все так же, правда, запирала дверь.
Эбби проснулась посреди ночи, когда рука зажала ей рот.
- Соскучилась? Я уверен, ты вела себя очень плохо в эти дни. Да, дорогая?
Она опять с ужасом смотрела, как он высвобождает из штанов огромный, стоящий член.
Все повторялось сначала, и теперь даже ее собственная комната не могла служить ей укрытием.
Насилие продолжалось уже четыре месяца, и с каждым разом она сильнее боялась вкрадчивого, аристократичного, непредсказуемого отца. Какой контраст был между ним, смиренно склонявшим голову в церкви, посреди таких же почтенных скваеров, и диким животным, в которое он превращался рядом с ней. После того раза он вообще не уезжал из дома, как-то умудрившись перенести работу на дом. Мать совсем перестала выходить из комнаты, тихо сходя с ума под присмотром мужеподобной няньки. Дом казался Эбби не клеткой, но тюрьмой, с железными замками страха и воображаемыми решетками непрекращающегося насилия на окнах. С момента отъезда из школы она не видела никого из друзей. Лишь несколько раз отец позволил ей написать письмо подруге, и то, как ей показалось, чтобы создать образ для соседей. Те начали замечать странности – от отца не поступало ни единого приглашения на чай, что тогда казалось вопиющим нарушением английских традиций. Но и тогда у него нашелся ответ – больная жена. Эбби было тяжело смотреть на пироги, которые все прибывали и прибывали. Казалось, им нет конца. Отец открывал дверь вместо дворецкого, лицемерно улыбался, жал потные руки, целовал впалые щеки соседок и благодарил за внимание.
Днем он не обращал ни малейшего внимания на Эбби, а она пряталась на чердаке, прислушивалась к шорохам и мечтала. Ее грезы были всегда одинаковы: о том, что кто-то приходит и спасает ее от отца, и она больше никогда не возвращается в этот дом. Хорошо бы, если бы у ее спасителя был дом в Париже или Тоскане – в красивых журналах, что она видела в пансионе, были фотографии больших светлых особняков, залитых солнцем. Ее мечты нарушаются всегда одинаково: начинает темнеть. Неизвестность пугает больше всего, а Эбби не знала, что сделает отец в следующую ночь – он мог оставить ее в покое на недели, а мог приходить к ней в спальню каждую ночь, вызывать к себе в кабинет или искать по углам, вытаскивая оттуда за волосы.
Качели с некоторых пор стали ее любимым местом – находились достаточно далеко, и окна кабинета отца не выходили на эту сторону. Ветер раздувал платье, гулял между цепями качелей, заставляя их качаться все сильнее. Она ухватилась за одни и села.
- Можно?
Она резко обернулась. Неподалеку от нее стояла девочка младше на несколько лет.
- Да… Да, конечно, - ответила Эбби, соображая, откуда та могла появиться – ни у кого из соседей не было детей.
- А почему ты сидишь тут одна? У тебя что, нет друзей? – по-детски непосредственно спросила она, усаживаясь на соседние качели.
- Есть, только они остались в школе. Меня папа забрал домой.
- А почему забрал, ты что, плохая?
- Не знаю, почему забрал… Я не спрашивала. А как тебя зовут?
- Деви. Меня зовут Деви, – девочка чуть наклонилась и погладила Эбби по щеке.
- А я…
- Эбби, покачай меня! – заявила девочка, и демонстративно оттолкнулась.
Ей не очень хотелось ни разговаривать с ней, ни качать ее на качелях, но что-то в Деви заставило ее подчиниться.
- Это у твоего отца всегда такой вид, будто он что-то скрывает? – как бы между делом спросила Деви.
- Как ты узнала?! То есть… Он высокий, ходит в пиджаках и носит печатку на руке. Я тебя не видела в церкви, откуда ты?
- Я не люблю церкви, - насупилась Деви, - Там холодно и пусто. Одни священники со строгими лицами. Наверно, Бог запрещает им улыбаться.
- Он хороший. Он нас слышит и поддерживает. Знаешь, Он все видит, какие мы – хорошие или плохие. Бог накажет нас за преступления, если мы не раскаемся, если мы верим – он спасет нас.
- Кто тебе это сказал? Это был священник, я знаю. Они кричат это на каждом углу с кафедры. Их этому учат епископы. Но те подчиняются воле королевы Англии, ты знаешь? Верь в кого и во что хочешь – это все лишь твои мысли, ты же не шлешь письма, не заявляешь о вере вслух. Ты озвучиваешь страхи, перефразируешь поступки, мучительно перебарываешь себя, выдавливая по капле правду, говоря священникам о прегрешениях, а взамен получаешь лишь выговоренное скупым тоном наказание. Не проще ли тогда верить лишь в себя, быть самому себе Властителем и Богом, - было странно слышать столь философские и столь стройно изложенные мысли от девочки, но Эбби увлеклась ее словами и не заметила этого.
- Всегда хочется знать, что помощь придет. Какая разница, откуда. Тогда есть силы продолжать бороться, - запальчиво воскликнула Эбби
- А ты – борешься? Тебе помогает твоя вера, или надежда на кого-то? Я думаю, что нет, - Деви замолчала, глядя на нее, - Ты никогда не думала, что человек, который должен спешить на помощь, сам ждет ее?
Этот вопрос заставил Эбби замереть на месте. Деви говорила такие вещи, что раньше не приходили девочке в голову. Все эти супергерои в образе широкоплечих мужчин, смутно вырисовывающиеся в ее подростковой голове, слились в скорченную фигуру хлипкого мальчика–служки, плачущего в альковах церкви. Она представила свою дальнейшую жизнь с насилием, страхом перед неизвестностью, невозможностью постоять за себя и полным контролем отца. Ее замутило. Она поняла, что далекий свет, разгоняющий темноту ее сегодняшней жизни, оказался всего лишь светом ночника у кровати, на которой она сидела, с ужасом ожидая надругательств.
- Что?.. Что же делать? – она лихорадочно вскочила с качелей, обернулась к Деви и обхватила себя руками, - Ты понимаешь, что он сильнее, я не могу постоять за себя! Я не могу никому рассказать – он не выпускает меня даже за ворота! Надо... Надо позвонить куда-нибудь, в полицию, например? Нет, они мне не поверят, я же ребенок. Господи, что же делать?!
Она кричала все громче, запинаясь, путаясь в словах, расхаживая из стороны в сторону. Деви глядела на нее и не перебивала, можно было заметить лишь блуждающую по ее губам высокомерную улыбку, но Эбби даже не смотрела на нее.
- Я знаю, - припечатала она, - Я покалечу его – насыплю что-нибудь в чай. Пусть ему будет плохо! Как же я его ненавижу!
Лихорадочно горящий взгляд, которым она посмотрела на девочку на качелях, заставил бы любую испугаться и начать отговаривать ее от столь ужасных поступков, но Деви молчала.
- Ты слишком много говоришь. Покачай меня еще, - сказала Деви после минутной паузы.
И Эбби, как и несколько минут назад, безвольно подчинилась, утирая слезы после истерики.
Эбби весь день придумывала способы покалечить отца, но служанки не пустили ее в кухню, и поэтому она решила дождаться ночи и пробраться туда, когда ей никто не помешает.
Шаря по кухне в темноте, Эбби лихорадочно соображала, что можно сделать, когда услышала шаги позади себя. Рука зажала рот, другая прижала ее к телу сзади. Эбби вдарила отцу по ноге и ужом выскользнула из его хватки, подцепила нож с подставки и ударила не глядя. Отец в полете перехватил руку и резко вывернул запястье. Эбби от боли осела на пол. Он схватил ее за горло и принялся душить. Еще несколько секунд она брыкалась, пока в глазах не помутнело, и она не потеряла сознание.
Очнулась Эбби из-за того, что не разлеплялись губы, а во рту стоял сильный металлический вкус крови. При первом же движении дикая боль пронзила ее ребра, наверняка одно или два сломаны. Отец ее никогда не бил, лишь иногда таскал за волосы и отвешивал оплеухи. В этот раз он не стал дожидаться, пока она вернется в сознание. Она как будто наяву видела, как он своими большими начищенными ботинками в бешенстве бьет ее по ребрам и говорит хриплым от одышки голосом: «Поднять руку на отца! Грех, дрянь!»
Эбби не помнила, как дошла до комнаты, как руки служанки перевязывали ее и обтирали лицо. Она бредила весь день и всю ночь. Ей снились разъяренные толпы людей, кидающие в нее камни, отцовская ухмылка, растворяющаяся в темноте на манер Чеширского кота, скрип качелей за домом и маленькая девочка с красными глазами.
Еще целый день после она лежала, смотря в потолок и позволяя себе мечтать. Ночью пришел отец, а она даже не сопротивлялась, лелея в себе мысль об убийстве. Она еще не выбрала как, но намерение и твердая решимость уже присутствовали.
Днем она все же вышла из комнаты – дом ее тяготил, тянуло к качелям.
- Тебе больно?
Эбби обернулась – на соседних качелях, в пол-оборота к ней, сидела Деви.
- Это ты, Деви. Ты меня испугала. Это просто сломанные ребра, не волнуйся.
- Я и не волнуюсь. У тебя получилось отравить отца? – она выжидательно, с каким-то маниакальным любопытством смотрела на Эбби.
- Он… Он застал меня врасплох, ударил.
- Ты будешь терпеть?
- Я не хочу терпеть, не буду. В этот раз я уже не буду его калечить или травить. Я убью его.
- Не страшно?
- Страшно. Но он лицемерный, мелочный, богобоязненный тип – таким нет места на земле.
Это была правда – ей было страшно. Не хотелось садиться в тюрьму из-за него, хотелось, чтобы он просто исчез.
- Я могу позаботиться о них для тебя. И тебе это ничего не будет стоить целых десять лет. – спокойно сказала Деви, - согласна?
Ее глаза сверкнули красным, и Эбби на секунду показалось, что перед ней не девочка, а лишь марионетка в руках чего-то большого и страшного. Деви сидела с протянутой к Эбби рукой и ждала. Даже ветер стих в ожидании решения. Вокруг стояла тишина, не нарушаемая ничем. «Такие маленькие девочки не убивают людей», - подумала Эбби и вложила свою руку в руку Деви. Та сжала ее и быстро соскочила с качелей.
- Хорошо. Проводишь меня до выхода? – и они пошли к воротам имения.
Крик служанки застал ее на окне, где она сидела после разговора с Деви. Людям в замке редко что-то было нужно от нее, поэтому она поспешила спуститься.
В гостиной, куда ее повела служанка, сидели два полисмена и встрепанный нотариус.
- Мисс Эбби? – старший полицейский поднялся с дивана, - мы вынуждены сообщить тебе, что твои родители попали в автокатастрофу.
- Родители? И мама? – ей пришлось сесть в кресло, ноги стали ватными и не держали.
- Они ехали в больницу, мисс. Видно, что-то случилось с тормозами, и ваш отец потерял управление. Мы сейчас пытаемся выяснить, что на самом деле произошло.
Эбби не могла поверить в происходящее. Как в тумане она подписала бумаги о наследстве, узнала, что до ее совершеннолетия она будет учиться в какой-то школе, указанной по завещанию.
Когда она выходила из комнаты, вслед донеслось:
- Дьявольщина какая-то с этой катастрофой…
- Не говори чепухи, Берти, дьявол не убивает людей!
«Еще как убивает» - подумала она про себя. Теперь эта сделка уже не казалась ей игрой, а красные отблески, увиденные в глазах Деви, просто мороком.
Утром, выходя из комнаты после долгой бессонной ночи, она наткнулась на поднос с завтраком, стоящим у двери на полу. Служанка, встретившаяся по пути, услужливо поздоровалась. Эбби вспомнила про миллионы, которые достались ей по наследству, и сладкую подобострастную улыбку адвоката, который подсовывал ей бумаги. Уважение и деньги – это то, что у нее появилось после смерти родителей. Мечты развеялись, и реальность жестко заявляла о себе. Она ждала помощи, но получила такую, что мысль попросить совета, как ей жить дальше, казалась дикой и страшной. Такие уроки жизни не забываются. И ей во чтобы то ни стало нужно узнать, кому она обязана избавлением от отца.
Эбби зашла в кабинет отца, села за его стол, включила компьютер и набрала в поисковике: «Дьявол, красные глаза, сделка».
Морок сна размывался, появилась кровавая боль, и Бэла поняла, что она снова в аду.
Но настоящий ад не вокруг, он внутри нее.
|
