|
Когда-то ЖГД наивно полагал, что самое страшное в его жизни – пропуск одного-единственного свидания – больше никогда не повторится. В смысле, что страшнее случившегося и его последствий – точно быть не может.
Он ошибался. Ох, как жестоко он ошибался!
Новое утро начиналось привычным запахом горящих торфянников, багрянцевым светом на гладких, отполированных плитах пола. И головной болью. ЖГД застонал тоненько, сквозь стиснутые зубы и заглянул в висящий над изголовьем календарь: семьдесят дней, отмеченных жирным жёлтым маркером. Семьдесят дней позора. Семьдесят дней головной боли – вам не кажется, что это несколько чересчур? Даже со всеми вместе взятыми римскими папами, скандалистами, пьяницами и лжецами, – столько проблем не возникало. Даже столкновение Сталина и Черчилля на утренней прогулке обошлось куда меньшими жертвами!
Семьдесят дней головной боли, пятьдесят строгих выговоров, снятие ежегодной премии за вредность – и всё это упиралось в одного человека, в одно-единственное имя.
Дин Винчестер...
– Ооооой! – очевидно, имя тоже было проклято, его просто нельзя произносить.
Семьдесят первый день пребывания Дина Винчестера в аду начал свой отсчёт
Стратегия была точна, стратегия была выверена и отполирована длительным применением. ЖГД даже не сомневался: когда Дин попадёт в ад – Сэм непременно примет нужное решение. И всё! Последнее дело, последняя крупная игра, последний шанс завершить карьеру с максимальным количеством совращённых с пути истинного. И ему презентуют жетон из чистого золота с номером 666 – предел мечтаний всех демонов, от самых молодых, сосунков, ни пороху, ни серы не нюхавших, до матёрых оперативников, адскую собаку съевших на подобных делах. Его карьера была образцом, эталоном, совершенством... Он уже видел это: огромную площадь, ряды-ряды-ряды завистников, и он сам – на виду у всех, с сияющим жетоном на груди.
Дьявол, он заслужил это! ЖГД поморщился, глядя на себя в зеркало: заслужил, если бы не...
Когда всё пошло не так?
На ежедневной пятиминутке, или летучке, как, подсмеиваясь над партизанским прошлым Главного, называли её молодые сотрудники, было привычно нудно и жарко.
ЖГД сидел у самой стеночки, опустив голову и прикрыв глаза: в последние дни – семьдесят дней! – он вообще старался быть незаметнее, по возможности слиться с ландшафтом, стать чем-то вроде, вроде... обшарил быстрым взглядом конференц-зал – да, вроде того вон фикуса. Услышав смешливый шепоток справа и безошибочно определив, что это тоже относится к "теме номер один", он аккуратно, неловко сгибая колени, поджал ноги. Пока зачитывалась дежурная сводка, оглашалась статистика и намечались планы на грядущий день – у кого, сколько и где можно приобрести необходимое число душ для выполнения Плана ближайшей пятилетки – он мелким, изящным почерком записывал в ежедневник, выставляя по пунктам:
1. увольнение – позавчера
2. отпуск – вчера
3. новое дело – сегодня?
Да, не самый богатый выбор.
– Все свободны, – сразу же зашуршали сворачиваемые пергаменты, блокноты, ежедневники, заскрипели отодвигаемые стулья.
ЖГД, по отработанной за последние дни – семьдесят дней! – привычке, продолжал неотрывно смотреть на полупустой лист, дожидаясь того, как зал опустеет: отпуск? увольнение? новое дело? или уж – смыть позор кровью?
Вспомнив, чем именно закончилась последняя подобная идея, он вздрогнул: нет, больше никаких кровавых вендетт! хватит уже...
– А вас, Азазель, попрошу остаться, – обманчиво-вкрадчивый голос Главного вызвал повторную волну дрожи: как правило, опять же за последние семьдесят дней – подобное приглашение ничего хорошего не сулило.
Предчувствия его не обманули.
– Ситуация в целом такова...
Они вдвоём находились в кабинете Главного – просторном, обставленном по последнему писку дизайна, т.е. это дизайнеру кабинет стоил последнего писка, ибо Главный был крут и очень-очень крут с подчинёнными, а с неподчинёнными – об этом и вообще говорить не стоило.
ЖГД смотрел на носки туфель, Главный смотрел в окно – потрясающая панорама главной площади. И разговор тооже вёлся куда-то в сторону, как будто между прочим.
Разговаривали о событиях последних семидесяти дней. ЖГД чувствовал, что если он выйдет отсюда – даже если просто хотя бы выйдет – без санкции на сокращение, будет не так уж плохо.
Но всё было странно: Главный не распекал, не орал, не бил кулаками по столешнице (слишком гладкой и блестящей с последнего посещения, очевидно, заменённой), не кидался страшными, даже по здешним меркам, проклятьями. Он рассеянно листал толстенный том, лежащий на столе, рассеянно смотрел в окно, говорил спокойно и рассудительно – и это всё в совокупности повергало ЖГД в беспредельный ужас: очевидно, что вызвать столь ненормальное поведение у Главного могла только самая жуткая новость. Даже более жуткая, чем случившийся однажды кризис в поставке брикетного угля.
– Так вот: ты, Азазель, способствуешь убийству Сэма Винчестера – руками этого недоумка Джейка. После планируется, что Дин Винчестер, наученный примером отца, метнётся к перекрёстку и заключит контракт, и что по контракту у него будет один год, – тут взгляд Главного оторвался от оконного проёма и скользнул цепко по лицу ЖГД, тот почувствовал мгновенное сканирование, – ты ведь в курсе, почему нам так нужен был этот год?
– Да. я... то есть – мы, – жёсткий УФ сканера смягчился, принимая поправку, – мы надеялись, что Сэм Винчестер сумеет проявить свой потенциал намного раньше...
– Вот-вот, – одобрительно перебил Главный, – в этом всё дело: мы надеялись. Знаешь. отличный ты парень, Азазель, без дураков, – ЖГД съёжился внутренне, услышав неслыханное ещё никем, – правда: хороший работник, чудный послужной список, работа под прикрытием, – он весело подмигнул, добивая несчастного. – Только к чему такие слова: надежда, надеялись? Вот ещё этот, как его, ну?.. Тот, помнишь, скандальный такой – он как говорил? – и Главный приподнял брови и грозя пальцем неизвестно кому, многозначительнно произнёс: – оставь надежду всяк сюда входящий! Понимаешь?. Оставь её – она здесь ни к чему. Вот ты и умный, и опытный, и дальновидный, а погорел. Почему? Надежда! Нам не нужны чужие идеалы, – зарезюмировал он чётким, недопускающим возражения тоном, – а потому мы имеем сейчас две проблемы вместо того, чтобы не иметь ни одной. понимаешь?
– Да. но вообще-то...
– Я тоже так считаю, – перебило начальство, – ты всегда мыслишь верно, в нужном направлении. У нас проблема, две проблемы: Дин Винчестер – здесь. И Сэм Винчестер – там, но тоже, очевидно, собирающийся вскорости оказаться здесь. Ты знаешь, чем нам всё это обернётся?
ЖГД снова вернулся к изучению туфель. Но кивнул, принимая заранее любое последствие своего немого согласия.
– Итак: Дин Винчестер оказался у нас. И он тут мутит воду вот уже...
– Семьдесят дней.
– Именно: семьдесят дней! Ты понимаешь? Наш план не предусматривает подобные неувязки. Мы пытались вытолкать его отсюда, соблазняли побегом, подбрасывали даже ключ – неслыханное событие со времён Помпадур, решившей спекулировать договорами! И всё – безрезультатно.
Судя по раздавшемуся треску, Главный всё же расстроился. ЖГД вжал голову в плечи так глубоко, как только смог: расстройство Главного никогда не предвещало ничего хорошего, но расстройство, связанное и вызванное темой Винчестеров – это была катастрофа. Самое печальное заключалось в том, что всю степень недовольства и плохого настроения начальника ЖГД за прошедшие семьдесят дней испытал на своей шкуре. И повторений как-то не хотелось, никак не хотелось.
Он уже начал мечтать не о роли фикуса в конференц-зале – хотя бы углём, хотя бы молекулой воздуха, но подальше отсюда, когда услышал:
– Нам не удалось склонить его к побегу. И что было дальше?
Главный, очевидно, взял ситуацию под контроль и по-прежнему туманил взглядом прозрачное стекло
– Мы решили задействовать Сэма Винчестера...
– Да, – с жаром подхватил он, – мы разыграли наш козырь: установили контакт с младшим Винчестером, пожертвовав в этой игре одним из лучших агентов. Мы даже допустили его сюда! Нет, мало того, – начальник постепенно гневался всё сильнее и сильнее, сжимая дорогущую, цельнозолотую ручку в ладони, – мы даже не стали вести прослушивание разговора между ними! И что? И что, я спрашиваю?
Отвечать на поставленный начальством вопрос было необходимо, но отвечать на этот вопрос – было страшно. К счастью, Главный решил сам же на него и ответить, вероятно, чтобы ещё раз ощутить всю степень невозможности разрешения случившейся ситуации:
– Они расстались! Они – расстались! Сэм ушёл, а Дин остался здесь.
Неожиданно он снова мгновенно остыл, двумя пальцами переломил ручку, выбросил обломки в угол, промахнувшись мимо мусорки, и почти миролюбиво спросил ЖГД:
– Что нам делать?
– Думаю...
– Нет, – он резко придвинул к себе стопку толстенных книг, – нет – время размышлений прошло. Теперь – только действовать. У нас аккредитация в следующем квартале, а что мы покажем? Дина Винчестера?
ЖГД содрогнулся двадцать пятый раз, представив себе эту картину.
– Поэтому мы нашли выход.
"Мы" прозвучало предупреждающим выстрелом, а "выход" – стуком молотка по крышке гроба. Не самые приятные ассоциации, – подумалось внезапно ЖГД. И внезапно же так сильно погрустнелось.
– Правда, пришлось попотеть, – продолжал заливаться радостным жаворонком начальник, а ЖГД захотелось вдруг, чтобы Главный стал менее... радостным, что ли, – но они всё-таки нашли!
Он посмотрел на него. Внимательно и торжествующе.
– Это хорошо, – сумел выдавить ЖГД, нисколько уже не сомневаясь в обратном.
– Да! Это не просто хорошо – это замечательно, это превосходно, это гениально, – настроение Главного заметно прибавляло в градусе, с каждым новым словом, с каждой превосходной степенью, – это наш выход, спасение. Понимаешь?
На минуту в кабинете воцарилось молчание: то ли как дань павшему и его памяти (как полагал прощающийся с жизнью ЖГД), то ли как проникновение гениальностью виртуозного выхода из ситуации (как, очевидно, считал Главный).
– Шеф, а можно услышать план? Так сказать, в общих чертах, – робко отважился ЖГД (правильно: либо пан, либо пропал).
Начальник расплылся в широченной улыбке и даже не заскрипел (о боги! вот оно, знамение конца света!)
– Разумеется! Тебе – первому и самому важному. Поскольку, – я, что, ещё не сказал? – ты и есть наше золотое условие. Ключ к спасению.
Вот тут-то ЖГД и понял, что лучше бы он уволился позавчера.
– Значит, так: наши архиваторы перелопатили за неделю весь архив. И, представь себе, они нашли это!
– Это?
– Именно – это. Прецедент от тысяча восемнадцатого года: иерогамия.
Тогда ЖГД, он же Азазель, он же Мефисто, он же Блудный Бес, он же – автор половины интриг Екатерины Медичи и соавтор Маккиавелли, он же идейный вдохновитель Бокаччо и крёстный отец "Мемуаров гейши" сказал:
– Чего?
Улыбка растаяла:
– И-е-р-о-г-а-м-и-я, священный брак. Только не говори, что ты не в курсе, что это такое.
Нет, вообще-то он в курсе.
– В курсе, – что я несу?! – Только вот как я тут задействован?
– Как? Да самым понятным способом: ты и будешь нашим представителем от божественного, – лицо привычно сморщилось, – ну, то есть, конечно, от нашего божественного. Бессмертного то есть. Понятно?
Понятно? Что тут могло быть понятно, интересно? "Ох, папа-папа, хорошо, что ты этого не видишь!"
– Но если я – это... то кто?..
– Как кто? Дин Винчестер, разумеется.
Для него-то это было – разумеется. Только вот для ЖГД это совсем не разумелось.
– Дин Винчестер? Но я полагал...
Начальник резко взмахнул сухонькой, узкой рукой, отметая все внерабочие предположения:
– Ты – представитель бессмертного, он – представитель смертных. Что тут непонятного? Да ты пойми – это единственный шанс. мы проверяли: он никогда – никогда – не согласится на это, понимаешь? Ты придёшь и скажешь, что если, мол, ты, Дин Винчестер, мать твою...
– Мать твою?
– Да нет, без этого! Просто: если ты, Дин Винчестер, хочешь остаться здесь, должен будешь пройти обряд усыновления...
ЖГД поперхнулся и закашлялся:
– Усыновления? Так а как же...
– Усыновления! Ты что, совсем мифологию в школе не проходил? Обряд усыновления, обряд иерогамии – практически одно и то же.
– Странные у них понятия об усыновлении.
– Нам неважно! Важно только, что Винчестер никогда на это не пойдёт, и мы вытолкаем его тут же, понимаешь? Причём – без участия его братца. Одним выстрелом – сразу по двум зайцам.
Последняя фраза особенно не понравилась ЖГД: неправильно как-то прозвучала. И знакомо. Он вообще с некоторых пор опасался рассчитывать на один выстрел. Осмотрительнее стал. Опытнее. У! Проклятые Винчестеры.
– А откуда вам известно, что он не согласится, мало ли что?
– Мы проверили его досье, все связи, все контакты, начиная с пяти лет.
ЖГД прикинул, но всё же был вынужден согласиться: даже для такого, как Дин Винчестер, приобретать не ту (или ту?) сексуальную ориентацию в четыре года было рановато.
– Короче, – Главный мельком взглянул на песочные часы, – вот тебе литература по данному вопросу – ознакомишься. И завтра...
– Завтра?
– Хочешь сегодня? – взгляд-сканер с сомнением окинул ЖГД, – не думаю, что такая поспешность нужна.
– Нет-нет, завтра, конечно, завтра.
– Итак, завтра ты и ещё пять свидетелей официально зафиксируете отказ Винчестера от проведения необходимого обряда. И мы тут же выставим его, и избавимся одновременно от его брата, чтоб даже никаких поползновений...
Главный мечтательно теребил обложку самой толстой книги – из курса ознакомления с программой по совращению Дина Винчестера.
– Знаешь, Азазель, – задумчиво протянул начальник, – а после, после всего, думаю, ты мог бы смело претендовать на полагающийся жетон 666. А? Как смотришь? Скажем, в качестве избавления нас всех... Нет, лучше как герою, проявившему максимальную сообразительность? Здорово звучит! Ладно, бери и свободен. Завтра жду с отчётом.
Почему-то ЖГД показалось, что его только что неофициально подписали на Чистилище.
Он провёл бессонную ночь, вычитывая куски из Ника Дугласа и Пенни Слингера, но увидев самую первую иллюстрацию китайского метода плотской любви, захлопнул книгу. Камасутра показалась более традиционной и успокаивающей ровно до тех пор, пока он не попытался законспектировать самые, по его мнению, подходящие позиции, – счёт сразу же потерялся. Остальное – исторический, мифологический, социальный и даже психосоматический очерки и экскурсы в корень проблемы – он даже не открывал. Просто лежал и смотрел в потолок. Под утро ему показалось, что хорошо было бы, если хотя бы один Винчестер, а если они оба... Судорожно дёрнувшись (раз тридцатый за ночь), он поплёлся заваривать чёрный чай.
Начинался семьдесят второй день пребывания Дина Винчестера в аду.
Ровно в десять часов по местному времени ЖГД в сопровождении пятерых обязательных свидетелей стоял перед назначенным местом.
Откашлявшись и распрямив плечи, он осторожно вошёл (осторожно, потому что последнее посещение этого обиталища – дома скорби, как называл его сам обиталец, – закончилось для мирного уборщика тяжёлой контузией. "А нечего ко мне подкрадываться, когда я завтракаю", – нагло прокомментировал свои действия виновник происшествия).
Опасаясь застать хозяина за завтраком, ещё больше ЖГД опасался вообще его застать. Он бы даже сбежал и отоврался после как-нибудь, если бы не пятеро хмурых, немых и кирпично-челюстных демонов, шествующих за ним след в след.
Дин завтракал. И завтракал с отменным аппетитом. Вторая проблема, связанная с пребыванием Дина Винчестера в аду, помимо того, что он Винчестер, заключалась в его совершенно извращённых вкусовых предпочтениях. Вот и сейчас на завтрак он, очевидно, затребовал (и требовал бы до тех пор, пока не получил желаемого) курицу-грилль, четыре гамбургера и литр бурды, называющейся кофе-три-в-одном-из-автомата. Причём, пить что-то иное он отказывался напрочь, а подделку определял на запах и тут же устраивал скандал. Иногда ЖГД начинало мерещиться, что он поставил не на того Винчестера – уж слишком антихристные замашки проявлял старший из братьев.
– Доброе утро.
Дин вытер масленые пальцы о рубашку, икнул и ответил:
– Привет.
Ну, начиналось всё не так уж и плохо.
– Чем обязан?
ЖГД оглядел своих "свидетелей" – они дружно каменели в неподвижности у входной двери, – вздохнул и решился, как в омут головой:
– Тут дело такое. Мы пришли заключать договор.
– Мы? Это все, что ли?
– Да нет, заключать будем мы с тобой. а они, – кивок в сторону "группы поддержки", – засвидетельствуют.
Дин шумно выдохнул, будто избавляясь от самых мрачных подозрений
– Вот чёрт, а то я уж подумал, что вас всех целовать придётся, -– оглядел каждого и добавил весомо, – по очереди.
ЖГД воспрял духом.
– Так ты, значит, хочешь выбраться отсюда? Обратно. К Сэму, охоте. К девчонкам, – он даже подмигнул Винчестеру.
Дин скривил какую-то совершенно отвратную гримасу и убил всех присутствующих:
– Вообще-то нет.
– Что?– пискнул ЖГД
– Что? – синхронно рявкнули свидетели
– Что? – не понял Винчестер, – мне вообще-то здесь неплохо: кормят, не мешают спать. Девчонки симпатичные, – добавил с мечтательным выражением облизывая губы, – ну, и климат неплохой.
План, нет – План – рушился с почти слышимым грохотом. Надо было что-то придумывать, срочно. Иначе... Иначе, – внезапно понял ЖГД, – мне придётся передислоцироваться. И даже не в Чистилище.
Ад, населённый Винчестерами, – что могло звучать ужаснее? Судя по пепельным лицам тыловой группы, они думали в том же ключе.
– Ладно, если ты так решил...
– Да? – Дин обсасывал куриное крыло и выглядел так... ЖГД поморщился: так жирно и неэстетично. Как вообще можно представить, что кто-то его будет хотеть? Вот и Сэм так, наверное, решил.
Ты должен это сделать, ты должендолжендолжендолжен, – сверлил виски внутренний голос (доставшийся по наследству от прабабки).
– Если ты так решил, мы должны провести обряд, – твёрдо закончил он фразу и даже загордился собой.
– Обряд? Что за обряд?
– Иерогамия – священный брак.
– Это между кем и кем?
ЖГД разумно отступил, оставляя за собой территориальное преимущество, сцепил пальцы рук и сказал твёрдо:
– Между тобой и мной.
Дин нахмурился, поиграл бровями. Сжал губы в тонкую линию. Потёр большим пальцем правой руки колючую щетину на подбородке. Снова нахмурился. Группа и главный исполнитель стояли, не шелохнувшись, готовые в любой момент ретироваться бегством.
– Ладно, – выдал Винчестер, – давай заключай. Только потом, чур, не лезть ко мне.
– Ты, наверное, не понял, – ЖГД оставался на безопасном растоянии, – мы должны провести обряд, – так как признаков бОльшего разума в облике Винчестера среднего (если вести отсчёт с Джона) не обнаружилось, то ЖГД зажмурился на секунду и сказал быстро, – мы должны трахнуться. Мы с тобой, ты и я, трахнуться, заняться сексом, переспать...
Неизвестно, сколько бы ещё аналогов слову "трахнуться" он назвал, если бы в этот момент Дин не отрезал:
– Так давай.
План рухнул и завалил своими обломками и ЖГД, и свидетелей, и Винчестера – с чего у него ещё могла крыша поехать?
– Как мы это будем делать? – деловито осведомился Дин, закончив выковыривать остатки завтрака из зубов.
– Так и будем: я – тебя.
– А они? – кивок в сторону чуть ли не в глубоком обмороке стоявших свидетелей.
– А что они? Они засвидетельствуют, что всё по правилам, – нет, что я несу? Надо бежать отсюда. Ведь он – он! – согласился! Винчестер, мать его и отца, согласился.
Очевидно, что был какой-то подвох, но, к сожалению, у ЖГД не было времени – самого необходимого условия для вылавливания скользкой рыбы-истины в мутной воде интриги.
– Нет, – категорически отказался баламут, – видите ли, я не занимаюсь сексом при свидетелях. У меня эрекция опадает, просто ноль. И никакой виагрой не поднимешь. Так что – нет!
– Отказ? – оживился ЖГД, свидетели за его спиной приободрились и отмерли.
– Почему сразу отказ? Пусть выйдут из комнаты и слушают в своё удовольствие.
ЖГД скосил глаза на пятерых-ещё-не-умерших, те удручённо кивнули: подобное разрешалось. Мерзавец! – проорал визгливо унаследованный внутренний голос.
– Хорошо. Пусть будет так.
Пятерых смелО из помещения ещё раньше, чем прозвучал последний звук.
– Что дальше? – активно продолжал интересоваться зараза Винчестер.
– Дальше, – судорожно пытаясь вспомнить основные этапы гейского секса, промямлил несчастный демон, – дальше это... выбор позиции.
– Чего-чего?
– Позу надо выбрать, как будем трахаться! – рявкнул вышедший из себя ЖГД.
– Так и сказал бы сразу. Какие там варианты?
Руки, точнее, пальцы Дина всё ещё блестели, испачканные жиром. От этого зрелища накатывала вполне ощутимая тошнота, поэтому, прикинув, что к чему, ЖГД объявил:
– На колени!
– Чего? – похоже, это было единственное слово, которое Дин мог произнести без запинки.
Азазель даже не удивлялся уже, почему Сэм так быстро отрёкся от брата. Скорее, он был изумлён, что тот слишком долго продержался рядом с ним.
– Коленно-локтевая поза. Ты встаёшь на колени...
– Ээээ, нет-нет! ни за что.
– И почему же?
– Первое правило Дина Винчестера: Дин Винчестер никогда не встаёт на колени, ни перед кем. А уж перед демоном...
– Ты не понимаешь: если хочешь остаться – придётся.
– Вот уж нет! Ты у нас актив, дорогуша, вот и думай. У меня кофе остывает.
Следующий час прошёл в препираниях, попеременных предложениях ЖГД и последовательных отказах Дина.
После начальной коленно-локтевой он отверг: на боку, на спине, один интересный китайский вариант, мотивировав отказ тем, что китайцы, они ведь "социалисты, блин!", римминг умер на фазе полузаявки, попытка развести на оральный секс заставила Дина ржать – именно что ржать – добрых пятнадцать минут, и когда ЖГД уже понадеялся, что Винчестера не откачают, смех вдруг прекратился. Дин повторил уже виденный трюк с бровями и сказал: "а теперь давай серьёзно". И серьёзно отверг сразу пять предложений из Камасутры.
Шёл уже двенадцатый час. ЖГД отчаялся, присел за раздолбанный столик и сказал осипшим в тщетных поисках компромисса голосом:
– Дилдо.
– Нет.
– Страп-он у любой местной шлюхи.
– А это будет считаться?..
– Нет.
– Тогда нет.
Только Азазель собрался сказать: "Иди и трахни мозг моего Главного, ему понравится", – как раздался шум снаружи, и в дверной проём протиснулось что-то громоздкое и подозрительно знакомое.
– Дин, – сказало шкафообразное создание, – Дин, я тут подумал, так я согласен: пусть ты будешь сверху...
А потом Сэм Винчестер оглядел комнату, споткнулся хмурым и всё более нахмуривающимся взглядом о полуживого ЖГД и спросил:
– А что тут происходит?
Дин медленно поднялся из-за стола, дожёвывая четвёртый – и последний – гамбургер.
– Ничего, Сэмми. Но если бы ты думал чуть дольше, боюсь, мне пришлось бы петь тебе колыбельные фальцетом.
Милое и по-детски трогательное выражение лица Сэмми-Младшего-Брата сменялось с ужасающей быстротой на зверскую морду Сэма-Антихриста: нижняя челюсть выдвинулась, брови сошлись к переносью, глаза засверкали бешенством и уязвлённым чувством собственности. Дин проявил всю присущую ему ловкость рук, перехватывая Сэма и выволакивая его за дверь.
– Пока! – крикнул он всей компании из пятерых изрядно помятых свидетелей и одного так и не состоявшегося иерогамного супруга.
– Надеюсь, ворота ещё не успели закрыться, – тихо заметил ЖГД.
Свидетели посмотрели на него, пошамкали обеззубленными ртами и гуськом, друг за другом, пошли прочь.
...А ровно через месяц на главной площади, в багрянце восходящего солнца ЖГД, он же Азазель, он же – ещё многая и многая, был удостоен чести стать кавалером жетона 666. И гордость пылала в его очах расплавленным золотом.
Название: "Некоторые любят погорячее"
Автор: deirdra
Персонажи: Роберт Сингер, Дин Винчестер, Сэм Винчестер, подразумеваются Дэниэл Элкинз/Джон Винчестер
Рейтинг: G
Жанр: юмор
Дисклеймер: Никого у меня нет
Примечание: Написано на Суперкинк, по заявке 6.02
Гостили как-то Дин и Сэм у Бобби, ну, знаете, у Бобби Сингера, того самого, который в восьмидесятых за баньши охотился?.. Да, и досталось тогда баньши – просто по самое не балуйся.
Как так вышло? Ничего сложного: заехал однажды Джонни к своему лучшему другу, собрату по охоте, так сказать. К Бобби то есть. Между охотами решил навестить, он как раз из Сент-Луиса в Денвер собирался. Почему такой крюк? Эх, сразу видно – не охотник. У охотников это ещё не крюк, а самая что ни на есть прямая. Начинающий? Тогда тем более слушай – полезно. Нравоучительно, вот как.
Ну, Бобби, Сингер – он мужик серьёзный, основательный, ко всему с умом подходит. Смекалистый. Вот и говорит он, между прочим вроде бы:
– Эй, Джонни, – это он Джону, ну, Винчестеру, тому самому, – Джон, ты вот что, приятель, как надумаешь, – говорит, – на охоту какую, лучше пацанов своих здесь оставь, а то вон Сэма совсем уже укачало в дороге, вторую простыню стирать приходится.
А с бельём, вы не думайте, это тоже не просто так: сами посудите, сколько у нормального мужика да ещё и охотника комплектов постельного белья бывает? Вот, и у Бобби столько же. Но вообще он мужчина про запас. Предусмотрительный, да.
А Джон возьми и согласись:
– О, – говорит, – отлично, что ты так сказал, мне как раз в Колорадо нужно: вампиры совсем, суки, распоясались, Дэнни не успевает колья обстругивать.
И хмуро так улыбнулся. Мужественно.
Дин как увидел это – рот открыл сначала, а после неделю целую пытался повторить увиденное. Такой мальчонка впечатлительный.
Кто такой Дэнни? Так это ж Элкинз! Не слышали? Эх, не знать такого человека! Да считай полжизни профукал, если хоть раз не охотился с Элкинзом, если колья не тесал да чеснок не жевал. Легенда! На полном серьёзе – таких сейчас нет. Вампиров в лапшу стругал. Вот как Бобби – баньши. Ну, и были они друзья отличные с Джонни, с Винчестером то есть. Просто не разлей вода.
Джонни недолго у Сингера прогостил: на два кофейника и хватило всего-то разговоров. Как охотники общаются, видели: "Я-то? Да так, полтергейст... Раскопал, присолил, поджарил. А у тебя? Вервольф, говоришь? Да, злыдни ещё те. А расколотый пень не пробовал? Уже? Ну, будь здоров".
Увиделись – и то хорошо. Увидимся ли ещё – одному случаю известно.
Сэма обнял – пацанёнок чувствительный уж чересчур, расплакался. Дина по плечу потрепал... Сколько лет? Так Дин, старший, к тому времени школу окончил и учебники спалил все, соли тоже не пожалев – выпускной вроде бы так отметил. Хороший охотник из него вышел, толковый. С любовью к делу относится. А Сэм, младший, ещё только-только расти начал: до брата дорос, макушка в макушку, а до отца, Джона, ещё не успел, серьёзный парень, да.
Вот Джон с ребятами простился, говорит, мол, задницы надеру и солью натру так, что неделю сидеть не сможете, если дядю Бобби слушать не станете. А потом обнял и Бобби, по-мужски, крепко обнял.
– Ну, – говорит, – счастливо, ребята. Скоро увидимся.
И уехал. Ещё полуночи не было. Пацаны, те, конечно, носы повесили: сидят, друг друга локтями толкают, только Дин Сэма помягче старается ткнуть – тот ещё немного отливал в зеленцу после дороги-то. А Бобби что думал – неизвестно, только он всегда считал, что баньши – круче вампиров. Что там вампиры – раз чиркнул серебром и готово. Попробуйте-ка баньши подобным образом одолеть! Ну да не родился ещё человек, который Джонни переубедить в чём-то смог. Даже Бобби не осилил – значит, и пытаться не стоит, вот как.
А потом каждый своим занимался: Дин ножи полировал, Сэм разрывался между "поныть" и "почитать", он у них всегда за два дела сразу хватается, а Бобби – так Бобби ужин готовил. И думал серьёзно: почему же нельзя святую воду в яичницу, скажем, добавлять – обидное упущение.
А после и на боковую решили.
Джон как раз должен был к завтрашнему обеду на месте быть, мальчики так Бобби сказали, то есть Сэм сказал. Он и карту хотел показать, что до ужина начертил, только Бобби убедил его, что знает маршрут. Вот Дин – он не отказался, так и торчали ещё часа два над картой, переругаться успели: Сэм считал, что отец доберётся около полудня, а Дин – что часам к десяти. Сэм на себя ящик с книгами опрокинул: руками машет, как ветряная мельница. Это он в порыве спора, значит. А Дин сразу – утешать. "Не плачь", – говорит, – "а то нос распухнет. Будешь на клоуна похож". Сэм в миг успокоился и как бросится на брата с кулаками, ногу поджимает, наступить больно. Но Бобби сказал: "Всё, пацаны, пора укладываться", – а когда Бобби говорит что-то, хочешь не хочешь, а выполнять придётся. Не человек – кремень. Каждое слово – золотого стоит.
Ребят он устроил в комнате над кухней, а так как Сэм всё же испортил два комплекта белья (и простыни ещё сушились), то пришлось одну кровать выделить. Только, знаете, им не привыкать к такому, а кровать всё же больше, чем сиденье джоновской "шеви". Устроил их то есть.
Сам-то он спал внизу, пытался заснуть. И ночка, скажу, ему выдалась! Сначала он всё о Джоне переживал: парень этот, Винчестер-старший который, ну совсем безбашенный! Бобби его столько раз чуть не за волосы из всякой новой заварухи вытягивал, так нет: бОльшее – три дня пройдёт, а тот опять во что-то вляпается. Ну и Элкинз этот, само собой – из той же дюжины. Только у Элкинза ни детей, ни "шеви", ни Бобби нет, кроме ножей и пуль серебряных – вообще ни одного близкого. Разве что вампиры, за столько лет – уже почти породниться успели, изучили друг друга: он – их, они – его. А у Джонни – двое желтоклювов. Бобби уже час как факты подгонял, даже решился записать самое удачное, чтобы потом как-нибудь Джону озвучить, и листок выуживал из первой попавшейся под руку книги, как вдруг услышал... Дом у него старый, конечно, и не так сказать, чтобы особенно ухоженный. Только не в этом дело. Пока стены стоят, а крыша не течёт – жить можно. Бобби так всегда говорит. Потому и скрипы разные – дело привычное. Тут скрипнет, там застонет – ничего особенного. Но вот звук такой был в этот раз – уж больно, говорил Бобби, живой. Как если кто поскуливает тихонечко, в ниточку тоненькую всхлипывает, тянет... Вот! Всякий другой и решил бы: собака, – тем более, что у Бобби есть. Да только псы его, они совсем без шуток – как и хозяин. Из тех, кто знают две команды... Да, вижу, догадываетесь, о чём я.
Вот Бобби поднялся, прошёл по дому: коридор, кухня, лестница. Всё тихо. Наверху – темно и тихо, мальчишки-то точно дрыхнут уже час как, дорогой вымотанные. Он и вернулся к себе. Сна ни в одном глазу. У каждого охотника, как говорится, целый шкаф скелетов: как, почему, зачем, когда, сколько. И у каждого – своё. Вот у Бобби, к примеру, баньши. Он их терпеть не может, ещё с восьмидесятых, как впервые встретил. Что там у них произошло – это вам никто не скажет, точно знаю. Но дом у него непростой – и защита, и обереги, и книги целыми этажами. Книжные Аппалачи, в них и заблудиться можно. Он тогда и решил, как услышал второй раз стон, что это баньши. Беду вроде как накликивает, смерть подгоняет. И за Джона беспокойно, и мальчиков будить нельзя. Что делать? Только Бобби, он тоже парень не промах. У него, говорю, дом непростой – напичкан всем под завязку, а что со святой водой он перебарщивает – так это ж на здоровье, не вредит никому. Специфика работы, как ни крути.
Взял он нож стальной, флягу со святой водой, Руфуса свистнул и пошёл дом обходить, думает: поймаю – мало тебе не покажется. Это о баньши, разумеется. А на улице – тихо, совсем то есть тихо, ни души, ни полдуши. Вернулся – и вот, через некоторое время снова непонятное. Только чуть громче и бормотание какое-то неразборчивое. У Бобби сердце перевернулось... Не верите? Может, может такое быть. Сам он говорил, я бы врать не решился. "Всё", – думает, – "заклятья шлёт". Баньши. Внизу тихо и пусто, кроме него и Руфуса – никого. Значит – верхний этаж, где мальчишки спят.
В нашем деле, скажу вам, самое главное – выдержка. Не быстрота, не реакция, не ещё что-то там. А дождаться и ударить. Джон, Винчестер, – тот всегда торопится. Сколько Сингер ему не вталдычивал: да уймись, просто выжди – так нет, рвётся на абордаж. Только как с Элкинзом познакомился – чуть посдержаннее стал. Тот его обстругал, как колья свои обстругивает – не нежно, а как надо, правильно, под охоту. Всё равно – голова бедовая.
Идёт, значит, Бобби по лестнице вверх, рукоять ножа чуть ли не в кости впечаталась, а в голове: неужели добралась? До парней, в смысле. Даже колени затряслись, как представил себе. А чтобы отвлечься, ступеньки пересчитывает, вроде: раз – ты у меня попляшешь, два – вот только доберусь, три – вой-вой, сейчас заквакаешь, четыре – уже почти, немного... десять – что там за чёрт знает что происходит?Потому как вдруг понимает, что баньши слишком уж странно себя ведёт. Или ведут?.. Как будто два голоса разговаривают, только один ещё и стонет тихонько. Бобби дыханье затаил на верхней ступени и слушает:
– Оооо!
– Гсссспооодииии...
– Вот тааак...дааа... ещёёё, пожалуйста, ещёёё...
Это всё один голос тянул – медленно и глухо, пришепетывая как будто бы. Бобби холодным потом облился, втискиваясь в стену, когда вдруг второй обозначился. Присутствие вроде бы ещё одно.
– Вот так? Как тебе, а? – спрашивает тоже тихо, с придыхом в промежутках между словами.
И снова первый – чуть послышнее, нервознее, резче:
– Да, вооот так, пооо... о боооожееее! – и тянет в темноту это бесконечное «бооооожееее».
Снова всё стихло. Бобби-то умеет выбрать время, как только умолкли: тихо, переступая по молочно-белёсым лунным растяжкам, будто наклеенным от окна до верхней ступени лестницы, он прокрадывается к самому дверному проёму – уже догадываясь, кому принадлежат эти «ааах» и эти «нравится?», и «как тебе это?», и «а что если» – еле различимые в тишине привычно дремлющего дома.
А там тем временем, знаете, целая дискуссия:
– Сэмми, Сэмми, а вот эта точка? Что? Нравится?
– Дин, ты смерти моей хочешь?
В этот раз чуть более отчётливо – видно, процесс вышел из-под контроля, увлеклись мальчики.
Бобби успевает перечесть раз десять «Pater Noster» (даром, что в силу молитвы давно не верит) – лишь бы дотянуть до выступа лестницы. Никаким баньши, понятно, уже здесь и не пахнет. Зато отчётливо так отдаёт... Ну, в общем – не самое приятное в весьма зрелом возрасте заставать детей своего лучшего друга (который, кстати, как раз готовился принять смертный бой с вампирской шайкой за двенадцать часов езды отсюда)... "Да", – печально думалось Бобби, – "не самое приятное событие, когда в сорок один год узнаешь, что дети твоего лучшего друга (единственного лучшего друга – циркулировало в мозгу, как по кругу магнитной ленты)... занимаются..."
– О боже! Чем они тут занимаются? – и он замирает вместе с замеревшим на губах неоконченным вопросом – на самом пороге комнаты, невидимый для обоих якобы спавших без задних ног парней. Из которых один – очевидно было, по взъерошенным лохмам и длинным рукам, что Сэм, – лежит на кровати и выгибается дугой, затылком толкаясь а подушку, а второй – по круглому коротко стриженному затылку легко определяется Дин – стоит на коленях возле кровати и... обеими руками массирует младшему ступню. Сначала одну, затем вторую. Хорошо так массирует, Бобби говорил. Парень явно знает в этом толк.
Могу побожиться на что угодно, пусть даже на мой Глок – это было так. Бобби всё именно так и видел: квадратная комнатка, полосатая от лунного света и темноты, старая, разбитая кровать и двое здоровых лбов, занимающихся за три часа перед рассветом чёрте чем. Не сойти мне с места – так оно и было.
И, говорил он, даже не верилось: чтобы Дин, который во всех анкетах, к месту и не к месту, писал "предпочитаю гетеро" – стоял на коленях и аккуртно так, знающе и бережно разминал ушибленную ногу брата. А потом и здоровую. Или чтобы Сэм, который терпеть не мог всякие прикосновения, всем телом прямо подавался к Дину. И ещё стонал, кисть закусывая. Бобби даже пожалел, что кепку не надел: лицо просто оплыло от пота, а вытереть нечем. Но уйти пока никак – ведь что-то делать с увиденным надо.
Что же, вы думаете, Бобби? Устроил скандал? Щёлкнул выключателем? Водой святой окропил? Он думал об этом, видит бог, думал. До тех пор, пока Дин не прошептал, уткнувшись лицом в голые пятки Сэма:
– А представь, что можно сделать языком? Тайский массаж...
Вот тут Сэм застонал так, что все баньши этого мира сдохли бы от зависти, услышав подобное хоть однажды.
Тогда Бобби, крепко удерживая нож и фляжку, тихо пересчитал ступени в обратном направлении, вниз. Он говорил потом, что сидел до самого рассвета на кухне, не зажигая свет, слушая утихающие постепенно стоны и бормотанье, и выпил не меньше двух литров кофе. И ещё пол-литра святой воды. Ещё говорил, что более жуткое он видел только однажды, когда после одной охоты, как все заснули, Дэнни Элкинз играл на губной гармошке «Металлику», а Джонни ему подпевал.
Они потом ещё неделю у Бобби жили, помогали ему, ругались между собой каждый божий день. Да только Бобби на всё это не покупался.. Он теперь на ночь дверь закрывал.
Вот так... Что? Откуда я это знаю? Да просто Бобби как-то проспорил желание Эшу, за партией в бильярд. Пришлось рассказать. Бобби, он же – человек слова... Нет, что вы, Эш – золото. Гениальный парень, между прочим. И вовсе не трепло... Ну, пока не дорвётся до халявной вывпивки. Да вон он, кстати, вон – на стойке. Видно, опять халява подвернулась.
Зачем всё рассказал? Так вы говорите, что охотиться думаете, не так ли? Ну вот, считайте, на всякий случай... Чтобы иногда крепче спать и меньше слушать. Да, а Винчестеры тоже охотятся. Вдвоём, Дин и Сэм. Это тоже так, знаете ли, на всякий случай, учтите. |
