***
– Легче!
– Я стараюсь!
– Чёрт! – Дин яростно ударил кулаком по деревянной столешнице, потемневшей от времени и навеки въевшейся грязи. – Я же сказал – легче!
– Прости, – испуганно прошептал Сэм, пытаясь нашарить на полу иглу, которую он нечаянно уронил от неожиданности.
Дин, чуть повернув голову, прошипел сквозь плотно сжаты зубы:
– Дай сюда.
Младший Винчестер подчинился, словно загипнотизированный протягивая стальное жало брату. Дин быстро окунул иглу и синтетическую нить в заранее приготовленный стакан с виски. В коричневатой жидкости, высветленной тусклым светом походного фонаря, на миг расплылись бурым туманом кровавые разводы.
– Давай, – коротко и напряжённо.
Сэм взял иглу дрожащими от волнения пальцами. Сурово. Он никогда прежде такого не делал и даже не мог представить себя за подобным занятием. Когда отец притащил Дина, не слишком заботливо швырнув того на ветхий стул у двери, в его голосе не было и капли жалости.
– Сам виноват. Я приказал ему сидеть в машине, а он не послушал, – ответил он жёстко на безмолвный вопрос во взгляде Сэма.
– Зашьёшь ему рану, – с этими словами Джон вышел, даже не удосужившись сообщить о своих дальнейших планах.
Дин, кажется, с трудом сидел прямо, оказавшись на самом краю стула. Закрыв глаза, он тяжело дышал и молчал. Сэм был готов поклясться, что даже в этот момент брат не чувствовал ничего, кроме вины перед отцом. Ничего кроме этого. Даже боли. Сэм подошёл к брату, медленно, пытаясь определить местонахождение раны. Обнаружить её не составило большого труда: на спине на клетчатой ткани рубашки расплылось огромное кровавое пятно.
– Дин, – рвано выдохнув, прошептал Сэм. Очевидно, такая рана должна была приносить сильнейшую боль.
Младшему Винчестеру пришлось раздевать Дина без разрешения: он так и не дождался ни слова от брата. Под лопаткой – клочья кожи, с примесью густой, уже успевшей немного подсохнуть, крови. Сэм на мгновение прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Вроде бы что-то из этого вышло. Стараясь не смотреть на рану, скорее всего, оставленную когтями какого-то существа, он попробовал вдвинуть стул с места. Со второй попытки это удалось, и Сэм смог пододвинуть его к столу, хотя ножки стула, отчаянно скрипя и цепляясь за дерево пола, грозились переломиться надвое. Сэм подумал, что надо срочно обработать рану. Спиртное в бутылке, оставленной Джоном, легко могло сойти за антисептик.
– Придётся потерпеть, – пробормотал Сэм, наклоняясь к брату. – Дин? Я буду промывать твою рану виски, только представь!
Брат едва заметно кивнул, чуть приоткрыв глаза.
Зачарованно глядя, как немного вязкая струйка жидкости, стекая по плечу, приближается к ране, Сэм пропустил момент, когда Дин, невнятно простонав что-то, уткнулся в стол, пару раз чертыхнувшись и дёрнувшись.
– Тшшш... – успокаивающе. Это мало помогло, но хотя бы на миг избавило Сэма от противного ощущения бездействия и бесполезности.
Жидкость, которая, наверное, сейчас казалась Дину раскалённой лавой из извергающегося вулкана, скапливалась в ране, вытекала, чертила дорожки вниз по спине. Другого выхода ведь не было...
У отца в аптечке Сэм обнаружил медицинские иглы и хирургические нитки – какой же отец всё-таки предусмотрительный! Или же научен горьким опытом?
– Я буду шить, – стараясь говорить уверенно, обратился Сэм к брату.
Никакого движения. Ни согласия, ни отказа. Лишь обречённость. И тихая покорность. А ведь Сэм не говорил, что он приказывает брату сидеть тихо и не дёргаться. Он ведь не Джон...
Кое-как вдев нить в отверстие в игле и обработав всё, Сэм понял, что момент, который он старался отодвинуть подальше, всё-таки настал. Стараясь не дрожать, он резко проткнул кожу у края раны и, не давая брату опомниться, проделал тоже самое с другой стороны, соединяя, стягивая бурые берега кровавого озера боли.
– Легче!
– Я стараюсь!
– Чёрт! Легче! – после этих слов Дин уже бил по столу непрерывно, пока ребро ладони не стало синим от выступившей под кожей крови. Теперь всё что ему оставалось – это сдавленно рычать от боли и бессилия.
Он потом не спал всю ночь, спина словно превратилась в один огромный саднящий сгусток боли. Но и Сэма к себе он так и не подпустил, грубо оттолкнув его того от кровати, давая понять, что он никогда не примет заботы и жалости.
– Иди спать, – прохрипел он, со стоном переворачиваясь на другой бок.
Даже в полутьме комнаты Сэм видел, что кровь пропитала бинты насквозь и теперь блестит жидкими рубинами в ярком свете полной луны.
***
– Придётся тебе снова поработать швеёй, Сэмми, – бросил насмешливый взгляд на брата Дин.
На его спине, чуть ниже старых шрамов, красовался свежий порез.
– Мне не привыкать, – пробормотал Сэм, погружая иглу и нить в спирт.
Дин усмехнулся, пытаясь спрятать своё беспокойство за обычной маской ехидства и иронии.
– Когда ты в первый раз ремонтировал меня? – грубовато бросил он, морщась от боли. Сталь прошивала кожу, протягивая полупрозрачную нить сквозь нервы, в очередной раз проверяя тело и волю на прочность.
– Мне было десять. Ты тогда сунулся с отцом в логово каких-то тварей, и тебя задели.
– Помню, – напряжённо.
– Вот шрам, кстати, – на мгновение отвлекаясь от своего занятия, Сэм провёл пальцем по белому вытянутому бугорку старой раны.
– Ты шей, давай, – напомнил Дин, отстраняясь от рук брата ровно на миллиметр.
Недолгое молчание.
– Ты с тех пор улучшил свои навыки, – говорит Дин. – Давно это было.
Сэм кивает, продолжая стягивать порванную кожу. Кивает, но молчит.
– Давно, – повторяет Дин, вздыхая, пытаясь отвлечься от боли.
***
Он говорит: давно. А для меня как будто вчера. Ему больно, но он шутит, комментирует мои действия, пытается защититься. Ему больно – мне же страшно. Как будто не было этих двенадцати лет, прошедших с того, первого, раза. И я стараюсь, чтобы у меня не дрожали руки, как тогда, той ночью... Он думает, что мне легче – не мою плоть пронзают с каждым новым стежком. Он думает... Но с каждым движением, с каждым стоном боли, что вырывается из его горла, гигантская раскалённая игла словно пронзает моё сердце, заставляя чувствовать его страдания так остро. Никогда, конечно, ему об этом не скажу, пусть так и полагает, что всё давно прошло, но, может быть, есть слабая надежда на то, что он и сам когда-нибудь поймёт это. |
