В «Доме у дороги» время течет медленно. Дни тянутся друг за другом, становясь неделями, месяцами. Незаметно подкрадывается весна, за грязным окном голубое небо вдруг кажется еще ярче, и упитанные коричневые птицы щебечут на деревьях. Уже конец апреля, впереди май. Она не готова к весне, как всегда.
Двенадцать лет прошло, и все равно вставать одной по утрам все так же тяжело, как и в первое утро после той ночи, когда Джон навсегда погасил в ее доме свет. Эллен до сих пор спит на своей половине кровати, рядом с пустым местом Билла. Ей по-прежнему так же больно видеть его нетронутую подушку. Но, по крайней мере, сейчас она может заставить себя встать, приготовить кофе, перевернуть на окне табличку с «Закрыто» на «Открыто». Рутина помогает жить дальше.
Она думает о том, приедет ли Джо на годовщину. Джо всегда относилась к этому серьезно, всегда чтила память отца. Именно она всегда зажигала свечу, произносила молитву. У Эллен почти не осталось веры после того, как Билл погиб, но она притворялась, ради Джо. Эллен уже сама не знает, верит ли в то, что Бог слышит ее. Главное, что ее мог слышать Билл.
Они расстались не лучшим образом, но годовщина важнее, чем гордость Джо или упрямство Эллен. Они семья, Джо это все, что у нее осталось. Она набирает номер, и даже не удивляется, когда ей отвечают, что номер не обслуживается.
*
Неделю спустя тоска становится непереносимой. Три дня, не останавливаясь, идет дождь, залило всю дорогу. Клиентов почти нет, и Эш безмерно действует на нервы. Он хороший парнишка, и чертовски полезен иногда, но Эллен хочется побыть наедине со своими воспоминаниями, в это время года носить в себе это горе еще тяжелее. Поэтому она отсылает его в город с пачкой замызганных двадцаток и списком продуктов, сдерживаясь, чтобы не поморщиться, когда слышит, как разлетается мокрый гравий из-под колес уезжающей машины.
Она наливает себе виски и идет наверх, в свою комнату, ставит стакан на столик у кровати и с верхней полки достает старую картонную коробку. Последние вещи Билла, его фрагменты и осколки, с которыми она не смогла расстаться за все эти годы. Эллен садится на кровать, жесткий матрас на половине Билла кряхтит, когда она устраивается поближе к изголовью.
Внутри коробки пахнет старой бумагой и постаревшей кожей. Пылью и временем. Она перебирает фотографии. Их свадьба. Тридцатилетие Билла, год Джо. Бумажник мужа, его обручальное кольцо. Оно свободно даже для ее большого пальца, но она все равно его примеряет. С ним ее рука выглядит слишком грубой.
Они купили «Дом у дороги» вместо того, чтобы поехать в свадебное путешествие. На фотографии, сделанной в тот день, когда были подписаны бумаги, они стоят перед домом. Изображение немного размыто и не в фокусе. Билл тогда обхватил ее за талию и держал фотоаппарат на вытянутой руке. Перед вспышкой он успел поцеловать ее в щеку и сказать, что любит. Эллен, такая молодая на снимке, беззаботно и широко улыбается. Они тут счастливы. Полны надежд.
Она никогда много не плачет, и даже сейчас, из-за Билла, слезы медленно катятся по щекам. Эллен отпивает из стакана и ждет, когда она выплачет все.
*
Двенадцатого приходит открытка от Джо, короткое послание ее маленьким, аккуратным почерком:
«В этом году зажги свечку без меня. Извини».
Вместо обратного адреса указан почтовый ящик в Онеоте, штат Миннисота, но на печати написано «Дулут». Как и в прошлый раз, и еще до этого. Хорошо, что она остепенилась, нашла работу – наверняка в баре – и жилье. Живет своей жизнью. Ну, почти жизнью, Эллен не настолько глупа, чтобы не догадаться, что Джо начала охотиться. И она понимает, что ее неприятие выбора Джо отчасти лицемерие. Она всегда умела мириться с таким положением вещей, даже если ее дочь нет.
Она прикалывает открытку за баром, рядом с остальными. Шесть ярких, блестящих фотографий. Всего лишь бумага и чернила, плохая замена плоти и крови.
*
Эллен сама не знает, почему на следующий день звонит Сэму. Тот поднимает трубку после первого же гудка. На том конце провода шумно, голос Сэма заглушает звук шин по дороге и ветра в открытое окно.
– Привет, Сэм, это Эллен.
– Все в порядке?
– Все отлично, – врет она. Легко, не поведя и бровью, но она повторяет одну и ту же ложь уже двенадцать лет, неудивительно, что у нее стало так хорошо получаться, – просто подумала, почему бы не позвонить и не узнать, как у вас двоих дела.
– О, э-э. У нас все хорошо, наверное.
Лучше бы она позвонила Бобби, тот всегда о ней вспоминает и отзванивается. Бобби Сингер помнит все даты, хоть календарь по нему составляй. Если бы она попросила, он обязательно бы заехал посидеть с ней за закрытыми дверями «Дома у дороги», они бы набрались дешевым пиво и предавались бесполезным воспоминаниям. Ей кажется, что Сэм тоже приехал бы. Если бы она сказала ему, что не хочет оставаться одна. Сэм, скорее всего, ее поймет.
– Эллен, ты тут?
– Да, извини, – она выпрямляет спину, опускает плечи и поднимает подбородок, – я тут.
– Ты точно в порядке?
– Точно, – его забота ей приятна. Она улыбается, – пора бы вам ко мне завернуть, мальчики. Давно не виделись, – она пытается, чтобы фраза прозвучала по-матерински, но выходит как-то жалко, грустно.
– Мы сейчас едем на юг, но да, обязательно.
Эллен кивает:
– Увидимся, значит.
Она вешает трубку, потирает виски, убирая волосы за уши. Вечереет, нужно закинуть продукты в морозильник, достать из сейфа деньги, разбудить Эша. Вечером по субботам всегда много народа.
Старый замок довольно скрежещет, когда она его отпирает, и Эллен распахивает двери навстречу большому розовому небу с облаками, подсвеченными вишневым по краям. Она выходит на дорогу, спрятав руки в карманы. Ветер холодит щеки. Ничего вокруг, только пыльный асфальт в обе стороны, а когда-то ей нравилось, что здесь она в такой изоляции, находясь в милях от города. Раньше казалось, она сбежала сюда ото всех, но временами, в это время года, она чувствует себя здесь все больше в ловушке.
*
Шестнадцатого утром яркий и теплый рассвет. Эллен вырубает будильник и переворачивается набок, хватает подушку Билла и притягивает к своему лицу, зарываясь носом. Ничем особенным, кроме порошка, не пахнет. Давно уже. В груди и горле спирает.
Впереди длинный день.
Телефон звонит, когда она наливает себе третью чашку кофе. Бобби, раньше, чем она ожидала, и как раз вовремя.
– Как ты?
– У меня седеют волосы, болит колено, и в этой дыре скоро накроется вся канализация. Я тебе больше скажу, Бобби, была бы лошадь, пристрелила.
– Черт, все так плохо, и еще даже нет двенадцати? Ну и денек тебе предстоит.
– Точно, – они смеются с непринужденностью старых друзей.
– Давай серьезно. Ты как?
Эллен присаживается на один из барных стульев, подпирая голову рукой, – лучше, чем могло бы быть, – отвечает она, сдувая пар с кофе, – что уже хорошо.
– Мне приехать?
– Не, у меня есть Эш, и я сегодня собираюсь открыться как обычно. Отвлечься только на пользу.
В трубке провисает молчание, и Эллен отчетливо видит, как Бобби по другую сторону провода кивает, поправляя кепку.
– От Джо есть новости?
– Открытка пришла, несколько дней назад. Она все еще в Миннесоте.
Лоб начинает болеть. Она мягко массирует место между бровями маленькими кругами.
– Хорошо. Это хорошо, – в трубке раздается чей-то голос, искаженный помехами, – подожди минутку, – Эллен слышит, как Бобби откладывает трубку, до нее доносятся приглушенные отголоски разговора. Бобби возвращается через минуту, – Эллен, около Спенсера надо отбуксировать машину. Извини, мне пора бежать.
– Давай, – отвечает она. Когда Эллен делает наконец глоток, кофе как раз горячий, как она любит, – мне все равно надо зайти в банк до открытия. Неспокойно как-то себя чувствуешь, когда в сейфе много налички.
Она берет с него обещание заехать к ней в ближайшее время и вешает трубку. Кажется, что в последнее время она только и делает, что пытается приманить кого-то из знакомых на порог.
*
В пикапе Эллен включает радио, и песня, которая играет в приемнике, напоминает ей не о Билле, о Джоне. Она слушает припев и старается думать о той ночи, когда Джон вернулся один, а не об утре перед ней, когда он целовал ее на прощанье в тени за складом – грубо, с языком и зубами, – и пока Билл ждал в машине.
Эллен выключает радио и оставшуюся дорогу до города едет в тишине. Больше ни одной мысли о нем сегодня.
*
Когда она возвращается, Эш сидит у стойки, отбивая пальцами ритм на горлышке почти пустой бутылки «Пабст Блю Риббон», перед ним на столе лежат компьютер и наполовину заполненная пепельница. Кажется, он вымылся, даже, может, побрился. Наверное, знает, какой сегодня день: он уже давно здесь живет.
– Подумал, может, посидеть тут с тобой, – мягко говорит он. Колеблясь.
Эллен кивает, улыбаясь, и переносит вес пакета на другое бедро.
– Спасибо, Эш.
– И еще у меня в комнате пахнуть начало как…
– Не хочу даже знать, – обрывает она, смеясь. Пожимает его плечо, проходя мимо. Эш тянется и хлопает ее сверху по ладони, потом прикуривает еще одну сигарету.
*
С наступлением теплых ночей от спячки пробуждаются байкеры. Они приезжают группами, толпами, в волнах выхлопного газа и черной кожи. Эллен пресекает две драки, выставляет из бара парня с бычьей шеей, который пытался ее облапать. Дважды звонит телефон, но ей некогда поднимать трубку. Если что-то важное, сами перезвонят.
Уже почти три утра, когда она выпроваживает всех из бара. К тому времени, когда она пересчитывает прибыль за ночь вместе с чаевыми и поднимается к себе, небо на горизонте начинает бледнеть.
Глаза горят после густой завесы сигаретного дыма, и крутит поясницу. Она раздевается и встает под душ, ждет, пока горячая вода выбьет боль из плеч и шеи.
Огарок прошлогодней свечки лежит в ящике прикроватного столика, вместе с парой последних спичечных коробков, заказанных ею несколько лет назад. Эллен поджигает фитиль и шепотом в темноте произносит единственные слова, которые приходят в голову: «Я скучаю».
Потом уже на глаза накатывают слезы, медленно и густо стекают по щекам, и поперек горла встает горький комок. Она кашляет, шмыгает носом и ставит свечу на подоконник. Ветер потушит огонь, но ей все равно. Она сделала то, что должна была, и сказала то, что должна была сказать.
Эллен проскальзывает на холодные простыни и сворачивается калачиком, наблюдая, как моргает пламя свечи. Раньше похожими ночами, когда посетители словно сходили с ума, а Эллен настолько уставала, что не могла заснуть, она закидывала ногу на Билла, обнимала за пояс, и, положив голову ему на грудь, слушала его дыхание. После того, как он умер, она иногда приходила к комнате Джо и, чуть приоткрыв дверь, смотрела, как светлые волосы разметались по подушке.
Сейчас вторая половина кровати пуста, а напротив ее двери пустая комната. Никого и ничего, за что можно было бы цепляться. Забавно, но только когда их не стало рядом, она поняла, как они ей нужны.
*
Май сменяется июнем, и она убирает подальше зимние вещи и хмурое весеннее настроение. Открывает все окна, включает потолочные вентиляторы, проветривает все хорошенько. В здешних местах не так много всего растет, но воздух летом кажется слаще. Она чувствует себя свободнее, спит крепче.
На выходные заглядывает Бобби. Чинит в пикапе поскрипывавшие тормоза и подтекающий кран в мужском туалете, меняет на вывеске перегоревшие лампочки. Все те мелочи, которыми раньше занимался Билл, потом Калеб и иногда Джон, когда заезжал в эти края. Небольшая помощь по ремонту, за которую она не собиралась платить. Особенно, когда на ее пороге вечно отираются здоровые, физически развитые мужчины, у большинства из которых долг за выпивку в ее баре превышает ночную выручку.
Приходит еще одна открытка от Джо, на этот раз слов там еще меньше, чем в прошлый раз.
«Надеюсь, с тобой все хорошо. Передавай Эшу привет. Я скоро позвоню».
Лучше, чем ничего. Она цепляет открытку рядом с телефоном.
*
В пятницу перед Днем Отца передают первое этим летом предупреждение о торнадо, и Эллен спешно едет в город купить все самое необходимое: новые батарейки и свечки, воду в бутылках. В магазинах большие очереди, и прилавки уже почти раскупили. К бару она поворачивает только через три часа.
Она раньше никогда не видела машину, припаркованную перед баром, – седан голубовато-зеленого цвета с помятым боком. Но как только Эллен минует знак «Стоп», она узнает Сэма, который стоит, прислонившись к капоту. Небо черное, неспокойное, дождь еще не пошел, но ветер, горячий и наэлектризованный, уже набирает силу.
– Привет, незнакомец, – Эллен локтем толкает закрытую дверь, в каждой руке пытаясь удержать по пакету. Сэм бросается к ней забрать покупки. Как всегда, настоящий джентльмен. – Спасибо, – улыбка на ее лице появляется сама собой, – что ты тут делаешь?
– Ловлю кайф от прекрасной погоды в Небраске, – ухмыляется он, приноравливаясь к ее шагу.
– Где Дин? – она открывает входную дверь и придерживает ее, пока Сэм проскальзывает мимо, – не припоминаю, чтобы на днях он звонил мне в панике, так что, думаю, Дин в курсе, что ты здесь.
Сэм усмехается, укладывая пакеты на стойку, носком ботинка придвигая к себе стул и плюхаясь на него.
– Да, он в курсе. Он у Бобби.
Эллен кивает и идет к морозильнику достать им два пива.
– А ты почему не с ним? – тихо спрашивает она.
Сэм мнется.
– Наверное, прозвучит как-то старомодно, но… – он делает глоток, – Бобби самый близкий для нас человек с тех пор, как отец умер, и я знаю, Дин игнорирует праздники, но я не знаю. Как-то… странно проводить эти выходные с ним. Неправильно, наверное, скоро же День Отца. Слишком мало времени прошло, ты же понимаешь?
– Я уверена, он понимает, – говорит она, прикасаясь к руке Сэма, – оставайся, сколько хочешь.
Его улыбка в ответ слабая, натянутая, но все равно признательная.
– Спасибо.
Она рада, что Сэм здесь, но из-за этого чувствует себя эгоисткой. Только чужое несчастье наконец приводит гостя на ее порог.
*
Ночью прошла гроза, не страшная, всего лишь несколько часов сильный добротный дождь колотил по крыше. Утро наступает яркое, безоблачное, умиротворенное. Когда Эллен садится на кровати, она улавливает запах кофе. Натянув старую футболку и пару потертых джинс, она спускается вниз.
Сэм сидит за столиком, залитым солнцем, и смотрит в окно. На секунду он так сильно напоминает ей Джона, что она спотыкается на последней ступеньке и хватается за дверной проем, чтобы не упасть. Он оборачивается и улыбается, когда видит ее, и это снова Сэм, заспанный и трогательно беспечный.
Раньше она считала, что Дин больше похож на Джона. Более живая версия старшего Винчестера, переступившего ее порог столько лет назад, лицо которого ожесточили ярость и горе, въевшиеся глубоко под кожу. Но Сэм больше напоминает того Джона, которого она узнала и полюбила: отгородившегося и бесконечно, тихо страдающего.
– Я тут немного похозяйничал, – говорит Сэм, показывая на кружку перед собой, – надеюсь, ты не против.
– Шутишь? – отвечает она, наливая себе кофе. У Эллен трясутся руки, но голос по-прежнему ровный, хотя внезапно она чувствует себя неуверенно, – не помню, когда последний раз кто-то сварил кофе до того, как я поднялась.
– А как же Эш?
Эллен смеется, выдвигая себе стул и усаживаясь напротив Сэма. Деревянное сиденье нагрелось на солнце. Она садится и, сделав первый глоток обжигающего кофе, хмыкает:
– Эш у нас по большей части ведет ночной образ жизни. Увидеть его раньше ужина вообще большая удача.
– Но когда дают еду, он тут как тут, угадал? – Сэм качает головой, когда Эллен кивает, и подносит кружку ко рту, – прям как Дин. – Как будто по сигналу телефон Сэма звонит. Тот бросает взгляд на дисплей, – помяни черта… – бормочет он с улыбкой, отодвигая стул, – извини.
– Конечно, – Эллен откидывается на спинку стула, слушая, как Сэм идет к двери. Та скрипит, открываясь, снова захлопывается, и она закрывает глаза, позволяя слабому утреннему свету и приглушенному голосу Сэма за стеклом утешить ее, успокоить, вернуть равновесие.
*
Он помогает ей убрать во дворе. Собирает сломанные ночной бурей ветки, пока Эллен нарезает бечевку и наблюдает, как играют мускулы у Сэма на руках и как его рубашка на пояснице потемнела от пота.
Когда они заканчивают, почти полдень, солнце припекает в шею. Они заходят в прохладный тенек на крыльце, у Сэма раскраснелись щеки и рубашка промокла почти насквозь. Эллен складывает карманный нож и вытирает рукой лоб.
– Есть хочешь? – спрашивает она.
Сэм пожимает плечами.
– Я бы поел.
– Пошли, я сделаю нам пару сэндвичей.
– Можно мне в душ? – Сэм отлепляет от себя рубашку и немного смущенно улыбается, – я весь грязный.
– Конечно, – она вытирает руки от пыли о джинсы, – приходи наверх, когда помоешься.
Она разводит кувшин холодного чая, пока Сэм в душе, и сыпет слишком много сахара, пока ее мысли гуляют где-то далеко, а она слушает гул воды по трубам и представляет Сэма в узкой душевой кабинке. Гладкую, золотистую кожу, скользкую от воды. Эллен трясет головой, выливает испорченный чай в раковину и начинает все сначала.
Когда она раскладывает бумажные тарелки и пластиковые стаканчики, – уж она намылась за посетителями посуды – Сэм стучится в дверь, и она кричит ему, чтобы он заходил. Он кажется слишком огромным на ее маленькой, цветастой кухне, как Билл до него, и Джон. Она вспоминает утро в далеком прошлом, когда они все, Билл и Джон, Эллен и Джо сидели за маленьким столом и налегали на горку блинов. Кажется, был чей-то день рождения.
Солнце прячется за облако, и она заталкивает воспоминание подальше, убирает туда, где ему место. Когда Эллен поднимает голову, Сэм пристально и с любопытством смотрит на нее.
– Думаешь о муже? – мягко спрашивает он, взгляд еще мягче. С волос Сэма капает на рубашку, и когда Эллен садится, она чувствует запах мыла, резкий и чистый. Она кивает.
– И о твоем отце.
Сэм тянется к кувшину с чаем, наливает два стакана. Уголок его рта дергается вверх.
– Еще бы, в это время года.
Знает ли он о ней и Джоне, или это ее обострившееся чувство вины вкладывает в слова подтекст, которого там нет. Однако на его лице ничего, кроме выражения сочувствия и понимания ее горя, поэтому она просто снова кивает, упираясь взглядом в тарелку. И старается не обращать внимания на ноющую боль в животе, которую она игнорировала все прошлые годы, но о которой никогда не забывала.
За едой они неторопливо переговариваются, не вспоминая больше ни о Билле, ни о Джоне, ни об отцах, ни о мужьях. Эллен расспрашивает Сэма о недавних охотах, и ей кажется, что тот намеренно упускает самые кровавые подробности. Как будто она не насмотрелась на это своими собственными глазами, под собственной крышей. С какой-то точки зрения, это даже мило, как-то по-рыцарски.
Когда они все доедают, Сэм начинает прибирать со стола, но она прогоняет его.
– Да я просто выброшу все в мусорку, – говорит она и машет в сторону двери, – зато вечером, если в баре будет шумно, помощь не помешает. Думаю, у тебя получится пару часов не влипать ни в какие истории.
– Ну могу попробовать.
Улыбка на его лице вызывающая, слегка вредная. Заразительная, и она не может сдержаться, чтобы не улыбнуться самой, как только за Сэмом закрывается дверь.
*
Ночь выдается спокойной, только старый водитель грузовика и путешественник, заплутавший в дороге, забредают по-быстрому выпить пивка и забежать в туалет. Эллен смотрит, как Сэм и Эш лениво играют пару партий в бильярд. Музыка из автомата практически заглушает их голоса, и только иногда прорываются взрывы громкого смеха Сэма.
Переваливает за полночь. Мальчики перекочевывают за столик около бара и сидят, склонившись над лэптопом Эша, занимаясь своими делами. Последний посетитель зашел в эту дверь, по крайней мере, час назад. Эллен не может устоять спокойно, она вытирает один и тот же стакан для пива уже десять минут, что полотенце скрипит по стеклу.
– Ладно, парни, – зовет она, ставя стакан обратно на полку, – закругляйтесь, я буду закрываться.
Эш поворачивается к ней, взмахивая пустой бутылкой:
– Так рано еще.
– Посетителей все равно нет, – возражает она, подходя, чтобы забрать у него бутылку.
– Хорошо, – фыркает Эш, поднимаясь из-за стола, – все равно мне еще кое-что надо сделать.
Он забирает компьютер и идет к себе в комнату.
Эллен закатывает глаза, хотя и не может сдержать улыбку.
– Не хотела портить вашу вечеринку на двоих, – говорит она, бросая полотенце на столешницу.
– Да все в порядке, – Сэм собирает оставшуюся пустую тару, зажимая между пальцев горлышки бутылок. Он идет за ней за стойку и бросает все в мусорку, – я уезжаю утром, наверное, выспаться все-таки стоит.
– Новое дело? – спрашивает Эллен. Она думала, он побудет еще. Надеялась, по крайней мере.
– Ага. Дин нашел что-то в Айове. Полтергейст, наверное. Эш проверит еще кое-что для нас, пока я не уехал.
– Утром хоть тебя увижу? – когда она поворачивается, Сэм оказывается прямо перед ней, ближе, чем она думала, практически нависая над ней. Ее пульс ускоряется, а сердце в груди принимается биться быстрее.
– Не знаю, – шепчет он.
Он делает шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство, закрывая головой свет от лампы. Надо отодвинуться, отвернуться, пройти мимо него. Что угодно, но только не податься навстречу, как делает она, послушно раскрывая губы.
Его рука скользит по шее, зарываясь в волосы, тянет, наклоняя ее голову чуть вверх и назад. Эллен отдается ощущению жаркого языка, уверенным, изучающим движениям. Вцепляется обеими руками в его футболку, комкая ткань, его живот подрагивает под ее руками.
С той стороны, где комната Эша, раздается громкий звук, что-то разбилось, и она испуганно отпрыгивает. Поцелуй неловко обрывается, зубы Сэма цепляют ее губу.
– Не здесь, – говорит Эллен, выключая свет рядом с кассой.
Бар погружается в темноту, только мерцают неоновые логотипы пива, и на крыльце слабо светит фонарь. Она судорожно втягивает воздух, чувствует его запах: пиво и свежий пот, что кружится голова. В его комнату нельзя, она прямо рядом с комнатой Эша, тогда к ней. Она не разрешает себе думать о том, что Билл – единственный мужчина, который побывал в той кровати. Даже Джон дальше кухонного стола не продвинулся. Эллен хранила святость супружеской кровати даже в такие моменты.
– Наверх, – шепчет она, отсылая его из бара, – иди. Я запру дверь.
– Понял, – отвечает Сэм, он обходит ее, тяжело дыша. Она следит за его удаляющейся тенью, замок щелкает под рукой, вставая на место. Сэм хватает ее за руку, вернувшись.
– Ты уверена? – спрашивает он, снова порывисто ее целуя.
Нет.
– Да, – Эллен тянет его в сторону лестницы.
Она всегда оставляет лампу у кровати включенной: невыносимо после ночи в баре возвращаться в темную комнату. Почему-то в мягком желтом свете не так тяжело видеть свою пустую постель. Они запинаются в бледном прямоугольнике ее двери, ноги путаются, руки тем временем гуляют по пуговицам и молниям, оставляя за ними дорожку из одежды. Ботинки Сэма с глухим стуком падают на пол, когда он отшвыривает их в сторону.
Он пятится к кровати и тянет ее за собой. Прикасается к лицу, трогает грудь, обхватывает за талию, усаживая к себе на колени. Следующий поцелуй сильнее, беспорядочнее, и она водит по его груди ладонями, кончиками пальцев. У Сэма гладкая кожа, крепкие мускулы, никаких волос до пупка, а уже от него к трусам спускается аккуратная дорожка.
Она трогает его член через тонкий хлопок, и он стонет, протяжно и глухо, покрывая ее подбородок поцелуями, а сам в это время отодвигает вбок ее трусики. Эллен ерзает, двигаясь навстречу грубому движению его пальцев, проникающих сразу слишком далеко. Она всегда ценила комфорт длительных отношений, когда ты знаешь и знают тебя, но жажда нового гораздо слаще, головокружительнее, и у нее так давно не было никого.
Большим пальцем он трет ее клитор, и она сжимается вокруг его ритмично двигающихся пальцев, выгнув спину и прижавшись грудями к нему. Эллен кричит, громко и невнятно. Она почти кончает, еще чуть-чуть, но ей хочется больше, чем просто пальцы.
– Снимай, – выдыхает она, потянув за его трусы, и он, рыча, опрокидывает их обоих на кровать, пригвождая Эллен к матрасу собственным весом. Его пальцы выскальзывают из нее, и Эллен хнычет, сжимаясь. Сэм стаскивает с нее трусики, покрывая шею влажными, жадными поцелуями.
Она обвивает пальцами, толстый и горячий на ощупь член, и дыхание Сэма спирается на ее щеке. Он кладет ладонь ей на бедро, закидывает ногу себе на пояс и входит. Она не готова, все еще слишком узкая даже после пальцев, и Эллен шипит, замирая. Больно, но это хорошая боль, и она хватает Сэма за ягодицу, удерживая на месте, когда тот пытается отстраниться.
– Нет, все хорошо, – говорит она, выгибаясь ему на встречу. Боль ослабевает, слабо вспыхивает снова, когда Сэм еще раз толкается, и наконец превращается в что-то прияное. Она опять шипит, впиваясь ногтями Сэму в кожу: – Черт, да, там, да…
– Здесь? – он лижет ее губы, похабно улыбается и медленно, аккуратно двигает бедрами.
Эллен стонет, выгибаясь, прижимаясь к нему всем телом, и он чуть сдвигается, теперь вбиваясь в нее сильнее. Мокрые от пота кончики волос щекочут Эллен нос, и она смеется, кажется, смех нарастает и выплескивается из нее, и она даже не успевает остановиться. Хотя она все равно не стала бы сдерживаться.
Они устанавливают ритм, жесткий и ровный, жара в районе паха нагнетается, становится ярче, пока наконец ее не сотрясает оргазм, и она не цепляется за него, задыхаясь и дрожа. Эллен все еще кончает, когда он выплескивается в нее, целуя одновременно с последними замедляющимися движениями бедер. Его член, выходя, оставляет мокрую полосу на ее бедре, и стенки ее влагалища все еще пульсируют, а сердце колотится где-то в горле. Он кладет руку ей между ног, быстро доводя ее до конца еще раз, большим пальцем медленно растирая клитор и целуя ее, засунув язык глубоко в рот.
Она не уверена, чего именно ждала от него, когда они поднимались наверх, но точно не этого: не этого голода, не этого желания, не этой уверенности, с которой он прикасается к ней. Почти как Джон, но Эллен гонит эту мысль прочь. Ему не место здесь и сейчас. Только Сэм, и это удивляет ее как никогда: что ей нужен именно он, а не просто секс. Не эхо воспоминаний о его отце, не замена Билла или кого-то другого. Не просто тело в ее постели.
Сэм засыпает, прижавшись к ее спине и упираясь сзади коленями, положив одну руку ей на бедро. Она проводит ладонью вдоль четко выраженных вен на его руке, слишком нежное прикосновение для того, что между ними, что бы это ни было. Его пальцы дергаются, и Эллен переплетает их со своими, прижимая их ладони к своему животу. Она закрывает глаза и считает его вдохи, успокаивающиеся удары собственного сердца, а потом засыпает.
*
В комнате все еще темно, когда она просыпается от того, что рядом прогибается матрас. Спина, где Сэм прижимался грудью, все еще мокрая от пота. Эллен дрожит, когда вдруг ее покидает ощущение тепла его тела, и прохладный воздух гуляет по коже оттого, как он отбросил покрывало.
– Уезжаешь? – тихо спрашивает она. Часы показывают 5:38. Это раньше, чем она надеялась, но позже, чем она рассчитывала.
Сэм замирает, чуть оборачивается. Эллен смотрит, как четко очерченная линия позвоночника пропадает под материей, когда Сэм натягивает рубашку.
– Пора, да. Ехать далеко.
– Береги себя.
Она не прощается, больше ни разу со смерти Билла. Слишком окончательное слово для обычного разговора. И он вернется, она знает. Может, не в ее постель, но в «Дом у дороги», по крайней мере. Эллен поворачивается лицом к окну. Раньше, она помнит, если не смотреть, как кто-то собирается, было легче.
– Обязательно, – матрас прогибается снова, и Сэм придвигается ближе, Эллен чувствует ровное тепло его тела у своей шеи. Он проводит костяшками пальцев вдоль ее руки, оставляя на плече теплый поцелуй. Неожиданно нежный, и что-то внутри нее, та самая жажда именно по нему, снова сжимается в тугой комок. – Ты тоже.
Скрипит кровать, и она смотрит, не отрываясь, в открытое окно, слушая, как он одевается: шепот хлопка на коже, визг молнии. Шаги замирают у двери, он постукивает пальцами по дереву.
– Увидимся.
Эллен притворяется, что опять заснула, дышит глубоко и ровно, пока не слышит, как хлопает передняя дверь, заводится, разогреваясь, мотор, машина набирает обороты, а потом звук стихает вдали. Она глубоко вздыхает, прочищает горло и перебирается на его подушку, все еще теплую после Сэма.
Эллен лежит так, пока не всходит солнце, освещая чистое небо пустым, безмятежным утром.
|
