Просыпаясь в сумерках
Без света
Наедине с неизвестным
Я рад ночи внутри себя
Мне нужно чувствовать…
Патрик Вульф, "Черная кровь"
Он стоит в спальне. Не его, конечно, – после Стэнфорда и Джесс вряд ли он вообще может назвать какую-то комнату своей. Тогда у него были и ванильные свечи в подсвечниках из дутого стекла, и сочинения классиков на ночном столике, и картина акварелью на стене.
В комнате почти нет света, углы утопают в темноте. Плакаты, развешанные по стенам, чтобы хоть как-то прикрыть обсыпавшуюся со стен штукатурку, слабо колышутся от просачивающегося сквозь закрытое окно сквозняка. Вентилятор на потолке чуть скрипит и вертится хаотично, тщетно пытаясь проредить тяжелый воздух.
У окна стоит девушка. Грохочет проезжающий поезд, свистя, и когда она задергивает шторы, огни города все равно просвечивают сквозь ткань, цветные пятна пляшут на наваленных картонных коробках и потрепанных журналах. Пахнет пылью и пауками. Кажется, он чувствует этот запах на языке.
Не его комната, ее. Это становится понятно по тому, с каким уверенным видом она поворачивается к нему и указывает на голый грязный матрас в центре спальни, прямо на полу.
Он знает ее.
Он падает на матрас еще раньше, чем понимает, что тот так близко, приземляясь на задницу, словно в замедленной съемке, и время словно дразнит, как будто он может затормозить его, остановить движение до того, как оно закончится. Откидывается расслабленно, и все вокруг замедляется, окрашенное голубым и укрытое темнотой, словно под водой.
Ты можешь читать мои мысли, спрашивает он, и она смотрит на него и произносит: конечно, это же я услышала, и Сэм понимает, что не произносил вопрос вслух. Надо было следить за ее губами, потому что он не уверен, ответила ли она вслух или нет.
Впрочем, неважно, у ее серые глаза, и они смотрят на него, как будто могут прочитать все его тайны, и, скорее всего, так и есть. Все его тайны, и даже те, о которых он не знает пока сам, о которых не хочет знать.
Она двигается слишком быстро, или его глаза не успевают за движение, он не уверен, что именно, в этой комнате только душный воздух, мужчина и женщина не подлежат сомнению.
Тебе будет так хорошо, говорит она, и теперь он твердо знает, что ее голос раздается у него в голове, как и его собственный, который кричит: да! – и каждый частичка в теле разгоняется, ощущается острее.
По шее стекает пот, он проводит рукой, стирая его, стаскивает рубашку, и, наверное, если снять следующую, а потом и последнюю, он почувствует ветерок от вентилятора. Выдох на обнаженной коже, и это она, ее холодные руки, ее холодное дыхание, пристальный взгляд горьких миндальных глаз.
Голова наклоняется на бок, и на какое-то мгновение она, кажется, теряется, но только на мгновение, затем облизывает губы и смотрит знающим взглядом. Он тоже знает.
Садясь сверху, она трется о него, ластится, прижимаясь бедрами, хотя не слишком плотно, но, даже утопая, он хватается за нее и притягивает ближе, сюда, вот сюда и да, то, что надо, да, вот так, и о боже, еще. Только не Он, говорит она, не сейчас, и ее глаза чернеют, но это сейчас совсем не важно.
Руки на его ремне, и она тянет его вверх, передумывая, они пятятся, прижавшись друг к другу, и он понятия не имеет, как они умудряются не упасть. Наткнувшись на стену, ему приходится остановиться, ей тоже, и ее руки скользят по ремню, расстегивают пряжку, дергают за пуговицы, и скоро джинсы падают на пол под силой, с которой его тело пытается совладать. Ему не пошевелиться, запястья прижаты к стене, словно распяты. Облупившаяся краска залезает под ногти, раня. Он не обращает внимания.
Она целует так, словно крадет его жизнь, дыхание за дыханием, и он целует ее в ответ, так, словно разрешает забирать ее.
Она дрочит ему, руки даже слишком крепко обхватывают член, и ему хочется запустить свои пальцы ей между ног, почувствовать, как она намокла, но руки по-прежнему прижаты к стене. Он не сразу замечает, что это не она удерживает его, и затем ощущает присутствие силы в комнате, потрескивание, чувствует давление, и он зол, гнев захлестывает, он борется, высвобождая одну руку, затем другую, и она впечатлена, и смотрит на него, будто хотела, чтобы он так поступил, хотела, чтобы он рассердился настолько, чтобы дать ей отпор.
Он хватает ее за плечи, удерживает за воротник пиджака и произносит, меняя распределение их ролей. Вслух. «Я трахну тебя так, что ты будешь кричать». В голосе нет нежности, как нет нужды вести себя мягко, только зудящая жажда под кожей, и это почти облегчение, так просто, что он не может понять, почему не схватил ее, когда она в первый раз показала ему черные глаза, и не трахнул прямо там, в номере.
Мелькает улыбка, насмешливая и знающая, и бросающая вызов. Он стаскивает ее пиджак, кидая к своей одежде, брошенной кучей. Садится, устраивая ее на коленках, как ребенка, как любовницу, джинса и хлопок лениво дразнят его обнаженную кожу. Он проводит пальцем по ее горлу, ниже, ныряет под вырез футболки, ноготь оставляет за собой красную полоску, которая почти тут же исчезает.
Она поднимает руки вверх в детском жесте, но он не уверен, что она вообще была ребенком, что у нее были мама-папа-семья. Он стаскивает через голову ее одежду, пуговица цепляется за волосы.
На ней белый практичный лифчик, – он оставляет его, лаская ртом сладкую нежную грудь сквозь материю, пока чашечка не намокает и не становится прозрачной, набухшие соски натягивают ткань. Она сидит покорно, словно, если будет надо, готова прождать всю ночь, когда он начнет, словно он не может почувствовать запах, что она уже мокрая. Он стаскивает лямку с одного плеча, одергивает чашечку вниз, обнажая маленькую грудку. Улыбается ей и кусает, сильно, отчего она вскрикивает.
– Черт, Сэм, – говорит она, вслух, не в его голове, но это даже не крик. Чтобы подстегнуть его, вот что это, проверить, как далеко он может завести ее.
Он смотрит, как исчезает след от укуса, затем натягивает белых хлопок обратно на грудь. На языке чуть ощутимый привкус мыла и духов, – нейтральный вкус, не ее, не девушки, чье это тело, и не демона в нем, слишком чистый.
– Поднимайся, – говорит он и подталкивает ее наверх, грубовато и бесцеремонно, как раньше никогда себя не вел, – снимай джинсы.
– Раскомандовался, – отвечает она, – хотя чего ожидать от избалованного младшего брата. – Она подчиняется, произнося эти слова, поэтому Сэм не пытается ее заткнуть, в любом случае бесполезно, он знает, что она выполняет только те приказы, которые ей нравятся. Он это просто знает, хотя и не проверял.
Сначала в сторону летят ботинки, потом носки, джинсы. Когда он поддевает пальцем край белых хлопковых плавок в цвет лифчику, Сэм качает головой:
– Нет, оставь.
Она вскидывает брови, но опускается снова на его колени без лишних слов. Ерзает по нему, и он чувствует под своими пальцами кости в ее бедрах, сжимая пальцы крепче при каждом ее движении, пока она наконец не жмурится.
– Надеюсь, ты не сломаешь это тело. Оно мне нравится, – она наклоняется, доверительно шепча. Обещание, такое же густое и тяжелое, как жара в комнате, – очень гибкое. Хочешь узнать, насколько?
– Я хочу узнать, насколько оно узкое, – отвечает он и забирается одной рукой ей между ног, под мокрую ткань во влажную теплоту. Чувствует, как ее живот, прижатый к его, дрожит. Засовывает в нее палец, потом второй, и чувствует, как ускоряется кровь, как быстрее принимается биться сердце, как легкие расширяются, чувствует в ней и отголоски в своем теле. Вынимает скользкие пальцы и вытирает их о член, оттянув хлопковую ткань на бок, приподнимает ее и сажает на себя. Не ждет, пока она устроится удобней, приспособится, просто приподнимает бедра и толкается в нее, так глубоко, как получается. Она лишь стонет.
Мышцы на бедрах горят, напрягаясь, удерживая их общий вес, но он не сбивается все это время, пока она наконец не начинает хватать воздух, и он чувствует дрожь оргазма, проходящую через ее тело. Он не дает ей отдохнуть, просто выходит, все еще не кончив, и опускает на матрас. Она смотрит на него, – снова этот знающий взгляд, – и думает о том, чтобы взять ее сзади, представляет себе это, и она переворачивается и становится на четвереньки.
Он стаскивает с нее трусы, задевая пальцами изгиб ее ягодиц и бедра. Наклоняется и проводит языком, находя то место, где ее ягодицы переходят в темный мускус. Он чувствует момент, когда она замирает в замешательстве, – его язык прижат к ее дырочке, хотя он и не собирается туда, не сейчас, у него не хватит терпения. Но пусть она гадает, дрожа под ним, то ли в страхе, то ли в предвкушении, он сам не знает. Хотя все равно.
Его собственная кожа гудит, непонятный гул в воздухе, и стук сердца, и вентилятор, и ритм города за окном. Его член кажется слишком тяжелым и ноет от долгого ожидания, поэтому он разводит ее ягодицы и скользит туда, где она уже готова и раскрыта.
Ее волосы спадают по плечам с двух сторон, и у основания шеи он видит небольшой шрам, крошечный серебристый полумесяц. Он прикусывает кожу около ее лопатки, кусает при каждом толчке, кусает изгиб шеи, мягкое полукружье плеча, все, но только не этот шрам. Ее спина должна быть вся в укусах, но след видно только от последнего, каждый укус исчезает, как только он ставит следующий.
Он входит, жестко, придерживая, когда ее колени спотыкаются, держит, пока его бедра стукаются о ее, позволяя ненависти вести себя. Она сбивается с ровного дыхания, шумно глотает воздух, но этого мало, он должен услышать, как она кричит, должен сделать это с ней. Он накрывает ладонью ее рот.
– Как долго ты можешь не дышать? – спрашивает он, и она содрогается под ним, не имея возможности ответить.
Ее тело вибрирует, и она кусает его ладонь маленькими острыми зубками, когда кончает второй раз. Он считает про себя, медленно, не отнимая руки, пока не досчитывает до ста, и когда убирает ладонь, она громко кричит, как он хотел.
Он толкается быстрее, но никак не может достичь облегчения, которое так необходимо, даже когда ее голос, полный грубого удовольствия, отзывается эхом в голове. Разочаровано кричит: в его голосе слышна ярость, – и падает на матрас рядом с ней.
Она наклоняется над ним, трясет за плечо…
Он просыпается, тяжело дыша, и рука на плече оказывается не ее, а Дина, который спрашивает: – «Тебе опять приснился один из твоих кошмаров?» Он смотрит вниз, и Сэм, наверное, должен сгорать от стыда, но он слишком вымотан, поэтому просто снова опускает голову на подушку, принимаясь гадать, что это было.
– Ты бы себе девчонку снял, что ли, – говорит Дин, возвращаясь в кровать, и да, может, в этом и все дело.
Сломанная вывеска мотеля мигает розовым за окном, резко и противно. Потолочный вентилятор заедает при каждом ленивом повороте, клик клик клик без конца.
Он быстро дрочит, хотя Дин рядом не спит. Не прикрываясь простынями, просто лежит голый и неприкрытый, больше погруженный в сон, чем проснувшись. Он пытается представлять Джесс, миловидное личико с кино-плаката, кого-нибудь, что-нибудь, лишь бы не краденное тело и черноглазого демона, которая знает слишком много, но светлые волосы темнеют, а глаза сужаются, и когда он кончает с немым вскриком, он видит Руби.
// |
