- Сколько? - спрашивает Дженсен отрепетированным, слегка усталым тоном "ладно-мы-купим-тебе-эту-фигню".
- Три месяца. Максимум пять. Я солидарен с профессором Капельманом и профессором Конлоном. Стационарное обследование подтвердило диагноз, мистер Эклз. Лучевая и химео-терапии в данном случае малоэффективны без хирургического вмешательства. Вы обратились слишком поздно, опухоль неоперабельная - чистые бледные веснушчатые пальцы профессора О'Брайана поглаживают тонкую черную дужку очков, близорукий взгляд устремлен на пациента и одновременно куда-то мимо - Я пропишу Вам препараты, которые облегчат Ваше самочувствие. Преднизолон, метоклопрамид снимает тошноту, кетопрофен как обезболивающее, еще морфин и ибупрофен....
Дженсен отворачивается к окну.
Обивка на кресле скрипит. Может быть это даже настоящая кожа. И ковры в маленьком коридорчике покрыты тёмно-зеленым, не пропускающим шума шагов, ковром. Из всех медицинских центров, в которых они побывали за последние шесть недель, владения профессора О'Брайана выглядят, пожалуй, наиболее уютно. Но обивка на кресле все равно постоянно скрипит, потому, что Джаред никак не усядется, чтобы было удобно.
Дженсен выходит из кабинета, прижимая к груди папку с историей своей болезни. Папка появилась так же неожиданно и распухла так же быстро.
Джаред резко поднимается, так что кресло отъезжает к стене и ковер морщится в складки. Он смотрит на Дженсена, на оранжевую прозрачную папку в его руках и начинает грызть заусенец на указательном пальце.
Дженсен перехватывает папку удобнее.
- Поехали домой.
К выходу они идут в молчании. Падалеки спотыкается как раз на том месте, где заканчивается ковер и задевает ногой пустой стул, на котором раньше сидел охранник. Стул с грохотом опрокидывается, Дженсен и Джаред вздрагивают одновременно.
- Я поведу машину, - говорит Дженсен.
Календарь в прихожей мигает красными цифрами уикендов и праздников и серыми цифрами будней, горящими теперь так же ярко. Джаред быстро проходит в гостинную.
- Эти ирландцы ничего не понимают в медицине! - он крутит в руках оранжевую папку, которую вытащил с заднего сиденья машины, когда они приехали домой. Там листы. На листах написано много всяких непонятных Джареду слов и словосочетаний вроде "глиальные клетки", "глиома", "способность к инвазии" - на нормальный язык они переводятся как "три месяца".
Хочется позвонить маме или Эрику, или еще кому-нибудь, но он боится Дженсена.
- В больнице говорили, что стоит съездить в Джорджию, помнишь? Ну, к тому мужику-нейрохирургу, как его? Голик? Голлс?
- Дай сюда, - Дженсен забирает у Джареда папку и закрывает в секретере. Потом подходит и мягко проводит рукой по спине Падалеки. - Я есть хочу, пошли обедать.
Когда он уходит на кухню, Джаред садится на диван, сгибается пополам, почти наклоняясь к паркету, и продавливает рот ладонью. Со свистом выдыхает.
Он избегает сталкиваться с Дженсеном напрямую. Он не знает, что говорить и как вести себя. Он боится показаться трусом. Он боится показаться. Он боится показаться ему на глаза. Он осторожно ходит за ним по дому и почти с садистским удовольствием разбивает теперь посуду и врезается в дверные косяки. За Джаредом ходят притихшие собаки и мысль: через три месяца будет февраль. Через три месяца все еще будет зима. Джаред не знает, хорошо это или плохо. Он не знает, хорошо ли умирать, не дождавшись весны. Может быть, это не так обидно - думает он.
Он завтракает, обедает и ужинает. Он цепляется за Дженсена во время тех редких случаев, когда они занимаются сексом. И когда Дженсен кончает в него, иногда Джареду кажется, что тот его не узнает. После секса Дженсен отрубается так быстро, что Джаред даже не успевает спросить. Поэтому он тайком читает рыжую папку.
В медицинской карте это обозначено как "признаки психомоторных нарушений": провалы в памяти, нарушение внимания, рассеянность, раздражительность и прочие вещи, которые заставляют Джареда подавлено замолкать и не спрашивать Дженсена ни о чем.
Но однажды он готовит салат и умудряется порезать палец. Дженсен подходит и осторожно вынимает ножик из стиснувшей его, пораненной руки. Потом молча ведет Джареда к кранику, промывает ранку и залепляет пластырем. Тогда Джаред разбивает тарелку. Дженсен смотрит на него, приподняв бровь, и Джаред чувствует себя идиотом, но берет и опрокидывает стеклянную дощечку для резки овощей вслед за тарелкой - на пол. Его руки дрожат. Он выпячивает подбородок вперед и часто-часто моргает, сглатывает.
- Браво, Джей. Молодец. - говорит Дженсен.
- Пожалуйста. - выдавливает Джаред. - Пожалуйста. - повторяет он совсем тихо и сникает.
- Будь добр, убери за собой.
Когда за Дженсеном закрывается дверь, Джаред разносит кухню к чертям с грохотом и криками, пугая собак, слышно даже в ближайших домах и соседи звонят в девять-один-один. Дженсен запирается у себя и не выходит весь вечер.
Фраза "Между нами все кончено" звучит очень оптимистично по сравнению с фразой "Все кончено". В первом случае остается "между нами", хоть порознь, хоть далеко, но остается. Во втором случае не остается ничего и Джаред тайком снимает календарь из прихожей и относит его на помойку. Весь вечер он осторожно караулит Дженсена под дверью его комнаты, а когда тот выходит, бережно обнимает его и покрывает лицо поцелуями.
У них обоих холодные руки. И Дженсен стал похож на Дина. Щетина кажется темнее на похудевшем лице. И морщинки впились в кожу глубже. Пропали веснушки. Джаред боится открывать рот, он целует Дженсена сомкнутыми губами.
- Ты спятишь, приятель, если будешь продолжать в том же духе, - говорит Дженсен, не отстраняясь от его поцелуев.
- Я знаю. Черт, черт, черт.
Наверное, все должно было быть, как в голливудских фильмах: с распахивающимися с утра дверями, ветром в лицо, смехом и фразочками "ты еще не умер, пошли наслаждаться жизнью". Но Дженсен устал от Голливуда и Джаред это чувствует. Какое счастье, что Дженсен устал от Голливуда.
Они занимаются любовью, а не сексом у Дженсена в комнате на кровати и Джаред теряется от собственной силы и того, каким слабым стал Дженсен. Но в этот раз Падалеки догадывается, что это нужно не только ему, а им обоим: это как те пресловутые распахнутые двери и ветер в лицо, как запятая в сложном предложении, показывающая, что оно еще не закончено. Дженсен смеется, когда Джаред грызет его ухо, и очень похоже изображает одну из своих собак. Руки греются на чужих плечах и у Джареда съехал с пальца лейкопластырь. Они оба сильные этим вечером. Они оба непобедимы.
- Джаред.
- Да? - голос Джареда звучит слишком бодро и громко в два часа ночи посреди сонной спальни - Тебе плохо?
- Нет. Мы с тобой играли в карты, пару месяцев назад, помнишь? Тогда еще крутили этот отстойный фильм с Траволтой. Суббота, кажется, это была, - Дженсен говорит очень тихо, почти не размыкая обветренных губ, но он очень близко сейчас, поэтому Джаред хорошо разбирает его слова.
- Угу.
- Я тогда выиграл, и ты мне остался должен.
Джаред поворачивает к нему голову, левое ухо глушит подушка, но ему оно без надобности. Джаред сам теперь, как одно большое ухо. Он все прекрасно слышит.
- Думаешь, я забыл? - он улыбается в темноте и слышит ответную усмешку Дженсена.
- Я думаю, ты был бы не прочь сделать вид, что забыл.
- Неправда! Я не такой!
Дженсен приподнимается и целует его в переносицу.
- Ты мне остался должен, - повторяет он и наклоняется совсем близко, - поэтому тебе придется выполнить одно мое поручение.
- Мы же играли на деньги, - голос Падалеки звучит почти жалобно.
- На хрен покойнику деньги, - слово вылетает легко и опускается на Джареда свинцовым грузом. Дженсен осторожно просовывает руку под его шеей, Джаред так же осторожно утыкается носом ему в плечо - Джей, послушай. Мы поговорим об этом один раз сейчас, и больше к этой теме не вернемся. Ты должен мне пообещать...
Падалеки двадцать шесть. Для четырнадцати лет он держится неплохо. Он лежит и кивает. Он слушает Дженсена, его тихий голос с хрипотцой и со всем соглашается.
Джаред эгоист. Он мечтает, что Дженсен уснет, а он пойдет в душ и захлебнется там кипятком. Джареду зябко и противно. Дженсен молчит, и ему кажется, что он лежит рядом с покойником.
- Я люблю тебя, - говорит он, чтобы снова почувствовать себя родным. Чтобы почувствовать Дженсена живым. Чтобы почувствовать что-то кроме жесткого ворса одеяла и холодной небритой щеки, которая колет его лоб.
- Я тоже тебя люблю. Очень сильно.
- Я знаю.
- Это самый дурацкий постельный разговор, который у нас был. Ну, не считая того раза, когда ты изображал Мардж Симпсон.
Дженсен хмыкает, встает, чтобы выпить таблетку. И время до его возвращения тянется, как мармеладная змейка. Джаред засыпает, натянув одеяло до носа. Еще два с половиной месяца ему будет четырнадцать.
За все последнее время он ни разу не вспомнил о Сэме. Ему и в голову не пришло мечтать о демонах Перекрестка. В конечном итоге все приходит к лавочке в парке. Декабрьское утро морозит кожу, чистит легкие, щиплет за щеки, Дженсен смотрит вперед на прогулочную дорожку, руки в перчатках засунуты в карманы пальто. Из-под шарфа, закрывающего половину лица, вырываются облачка пара. Джареду легко сидеть на деревянной скамейке, он ерзает на ней некоторое время, затем замирает, глядя туда же, куда смотрит Дженсен. Во рту у Джареда малиновая пастилка. У Эклза морщинки резче обозначаются в уголках глаз и Джаред понимает, что тот улыбается.
- Я хочу жить, - говорит Дженсен и у Джареда с хрустом крошится пастилка на зубах.
- Я хочу жить, - эхом повторяет он и Дженсен, кивает и улыбается шире.
И пусть Дженсен никогда не выигрывал у него в карты, а тот дурацкий фильм с Траволтой они смотрели год назад. Джаред выплатит этот карточный долг.
|
